Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть IV (17-21).

 

Навигация по книге

Джон Кракауэр В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста.Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Предисловие.
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть I (1-5).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть II (6-10).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть III (11-16).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть IV (17-21).

Глава семнадцатая. ВЕРШИНА.

(10 мая 1996 года, 15:40 8848 метров)

Наверняка наша неудача является следствием неожиданно испортившейся погоды, хотя, как нам казалось, для того не было веских причин. Я не думаю, что кому-либо из людей довелось пережить такой месяц, какой пришлось пережить нам, и мы продержались, несмотря на погоду, вопреки болезни нашего товарища, капитана Оутса, несмотря на нехватку топлива на нашей станции, запас которого я не смог рассчитать, и, наконец, вопреки урагану, который застал нас в 11 милях от станции, где мы надеялись спрятать наши последние припасы. Несомненно, этот последний удар едва ли мог усугубить наши несчастья… Мы шли на риск, мы знали, что рискуем; но все обстоятельства были против нас, поэтому мы не жалуемся, а покоряемся провидению, распорядившемуся так, что наше лучшее дело стало для нас последним..
Останься мы живы, я бы поведал историю о смелости, выносливости и стойкости моих товарищей, которая нашла бы отклик в сердце каждого англичанина. Эти черновые записки и наши мертвые тела должны рассказать вам о ней.
Роберт Фолкон Скотт, «Послание к общественности», написанное им накануне смерти в Антарктике 29 марта 1912 года (из книги «Последняя экспедиция Скотта»)

Скотт Фишер поднялся на вершину 10 мая около 15:40 и обнаружил там своего преданного друга и сирдара Лопсанга Джанбу, который его ожидал. Шерп достал свой радиопередатчик из пуховой куртки, вышел на связь с Ингрид Хант в базовом лагере, затем передал переговорное устройство Фишеру. «Мы все поднялись на вершину, — передал Фишер для Хант в базовый лагерь. — Боже, как я устал». Через несколько минут на вершину прибыл Макалу с двумя шерпами. Роб Холл тоже был там, нетерпеливо ожидая появления Дуга Хансена, в то время как поднимающиеся облака зловеще окутывали гребень вершины.
По утверждению Лопсанга, Фишер провел на вершине пятнадцать-двадцать минут, неоднократно жалуясь на плохое самочувствие, чего он, прирожденный стоик и проводник, не делал почти никогда. «Скотт сказал мне, что он слишком устал и к тому же болен и нуждается в лекарстве для желудка, — вспоминает шерп. — Я дал ему чаю, но он выпил лишь чуток, только полчашки. Тогда я сказал ему: „Скотт, прошу, идем скорее вниз“. И мы пошли».
Фишер отправился вниз первым, около 15:55. Лопсанг объяснял, что хотя Скотт пользовался кислородной поддержкой во время всего восхождения, его третья канистра была наполнена больше чем на три четверти когда он уходил с вершины, но по какой-то причине он снял маску и перестал пользоваться кислородом.
Вскоре после того, как Фишер оставил вершину, ушел также и Го со своими шерпами, за ними отправился вниз и Лопсанг, оставив на вершине Холла, в одиночестве ожидавшего Хансена. Чуть позже, после того как Лопсанг начал спускаться, где-то около 16:00 наконец появился Хансен, мучительно и медленно перебираясь через последний выступ на гребне. Увидев Хансена, Холл поторопился вниз, чтобы его встретить.
Самое позднее время возвращения, назначенное Холлом, истекло два часа назад. Характеризуя этого проводника как консервативного, чрезвычайно методичного по натуре человека, многие его коллеги были поражены загадкой этой нехарактерной для Холла оплошности. Почему, удивлялись они, Роб не повернул Хансена назад раньше, сразу, как только стало ясно, что этот американский альпинист не успевал подняться на вершину до назначенного времени?
Ровно год назад Холл повернул Хансена назад на Южной вершине, в 14:30, и, оказавшись в числе не допущенных на вершину, когда она была так близко, Хансен пережил тяжелое разочарование. Он говорил мне несколько раз, что его возвращение на Эверест в 1996 году было по большей части результатом уговоров Холла; Хансен рассказывал, что Роб сделал ему «добрую дюжину» звонков из Новой Зеландии, побуждая сделать вторую попытку, и в этот раз Дуг был решительно настроен взять вершину. «Я хочу сделать это и оставить горы, — говорил он мне тремя днями раньше во втором лагере. — Я не хочу больше возвращаться сюда. Я слишком стар для такого дерьмового занятия».
Именно потому, что Холл уговорил Хансена вернуться на Эверест, ему было особенно тяжело второй раз не допустить Дуга на вершину. «Очень тяжело повернуть кого-то обратно, когда находишься высоко на горе», — объясняет Гай Коттер, новозеландский проводник, поднимавшийся на Эверест с Холлом в 1992 году; он же был проводником к вершине в команде Холла в 1995 году, когда Хансен делал свою первую попытку. «Когда клиент видит, что вершина близко, а его выводят из игры, он смеется вам в лицо и продолжает подниматься». Как высказался американский проводник-ветеран Питер Лев в журнале «Climbing» после трагических событий на Эвересте: «Мы думали, что люди платят нам за то, чтобы мы принимали правильные решения, на самом же деле люди платят за то, чтобы их привели на вершину».




Как бы там ни было, Холл не повернул Хансена обратно ни в 14:00, ни в 16:00, когда он встретил своего клиента немного ниже вершины. Вместо этого, по словам Лопсанга, Холл подставил Хансену плечо, чтобы тот смог на него опереться, и так сопровождал измученного клиента последние тринадцать метров к вершине. Они постояли на вершине минуту или две, а затем развернулись и начали долгий спуск.
Когда Лопсанг увидел, что Хансен спускается очень неуверенно, постоянно спотыкаясь, он задержался на спуске, чтобы удостовериться, что Дуг с Робом благополучно пройдут опасный карниз чуть ниже вершины. Потом, поспешив догнать Фишера, который к тому времени опережал его более чем на тридцать минут пути, шерп продолжил спуск по гребню, оставив Хансена и Холла на верхушке ступени Хиллари.
Сразу после того, как Лопсанг скрылся внизу за ступенью, у Хансена, очевидно, закончился кислород, и он окончательно выбился из сил. Он растратил последний запас своих сил, чтобы достичь вершины, а для спуска сил не осталось. «Достаточно похожая ситуация сложилась с Дугом в 1995 году, — рассказывал Эд Вистурс, который вместе с Коттером был проводником к вершине в команде Холла в том году. — Он был в порядке, пока поднимался, но как только начал спускаться, то сразу потух и умственно, и физически, он превратился в зомби, словно израсходовал все свои силы».
В 16:30, а затем в 16:41 Холл снова выходил на радиосвязь, чтобы сообщить, что они с Хансеном терпят бедствие высоко на гребне вершины и срочно нуждаются в кислороде. Две полные канистры с кислородом ожидали их на Южной вершине; если бы Холл знал об этом, он мог бы достаточно быстро туда добраться, а затем подняться назад, чтобы дать Хансену новую канистру. Но Энди Харрис, все еще находящийся у потайного склада кислородных канистр на Южной вершине и пребывающий в состоянии помешательства из-за кислородного голодания, перехватил этот радиовызов и прервал его, чтобы сказать Холлу — как он сказал Майку Груму и мне, — что все канистры на Южной вершине были пустыми.
Грум слышал разговор по радио между Харрисом и Холлом, он спускался в это время по Юго-восточному гребню с Ясуко Намбой и находился чуть выше Балкона. Он попытался связаться с Холлом, чтобы исправить ситуацию и дать знать Холлу, что это была дезинформация и что на самом деле на Южной вершине их ожидают полные канистры с кислородом, но, как объяснял Грум, «мой радиопередатчик был неисправен. Я мог принимать большинство вызовов, но на мои попытки установить связь чаще всего никто не отвечал. Пару раз, когда мне удалось связаться с Робом и я попытался сказать ему, где находятся полные канистры, меня немедленно прерывал Энди, чтобы сказать, что на Южной вершине нет кислорода».
Не будучи уверен в том, что канистры с кислородом ожидают его там, Холл решил, что будет лучше, если он останется с Хансеном и попытается спустить почти беспомощного клиента вниз без кислорода. Но когда они добрались до верхушки ступени Хиллари, Холл понял, что не сможет спустить Хансена по обрывающейся на 12 метров вниз стене, и их продвижение остановилось. «Я могу спускаться вниз, — сообщал Холл по радио, тяжело и громко дыша, — только я, черт возьми, не знаю, как мне без кислорода спустить вниз по ступени Хиллари этого мужика».
Незадолго до 17:00 Грум смог наконец связаться с Холлом и передать ему, что на самом деле кислород на Южной вершине есть. Через пятнадцать минут после этого, спускаясь к Южной вершине, пришел Лопсанг и столкнулся там с Харрисом. К этому времени, по словам Лопсанга, Харрис, должно быть, уже понял, что по крайней мере две кислородные канистры, припасенные там, полны газа, потому что он обратился к Лопсангу с просьбой помочь ему поднять жизненно необходимый кислород для Холла и Хансена на верхушку ступени Хиллари. «Энди сказал, что заплатит мне пятьсот долларов, если я принесу кислород Робу и Дугу, — вспоминал Лопсанг, — но я полагал, что должен беспокоиться только о своей группе. Мне надо было позаботиться о Скотте. Поэтому я сказал Энди: нет, я тороплюсь вниз».
В 17:30, когда Лопсанг уходил с Южной вершины, чтобы продолжить спуск, он обернулся и увидел Харриса, медленно бредущего вверх по гребню вершины, чтобы помочь Холлу и Хансену. Харрис был очень ослаблен, если судить по состоянию, в котором я видел его два часа назад на Южной вершине. Это был героический поступок, который стоил ему жизни.
В это время на несколько сотен метров ниже Скотт Фишер вел изнурительную борьбу за спуск на Юго-восточном гребне, эта борьба ослабляла его все больше и больше. Спустившись на высоту 8530 метров к верхушке скалистых выступов, он оказался перед цепочкой низких, но сложных для прохождения зубьев, торчащих вдоль гребня. Слишком изнуренный, чтобы справиться со спуском по провешенным перилам, Фишер соскользнул на пятой точке прямо вниз по примыкающему снежному склону. Это было легче, чем спускаться по перилам, но после такого спуска он оказался ниже уровня скалистых выступов, а это значило, что ему предстояло проделать трудный подъем по траверсу, по колено в снегу, чтобы вернуться на маршрут.
Тим Мэдсен, спускавшийся с группой Бейдлмана, случайно взглянул наверх с Балкона, это было около 17:20, и увидел, как Фишер начал подниматься по траверсу. «Он выглядел чрезвычайно уставшим, — вспоминает Мэдсен. — Он делал десять шагов, потом садился и отдыхал, шагал еще немного и отдыхал снова. Он двигался очень медленно. Но выше Фишера я разглядел Лопсанга, спускающегося по гребню, и я предполагал, что вскоре Лопсанг догонит Фишера, позаботится о нем и все будет о’кей».
По словам Лопсанга, шерп догнал Фишера около 18:00, чуть выше Балкона: «Скотт не пользовался кислородом, поэтому я надел на него маску. Он сказал: „Я очень устал, слишком устал, чтобы идти вниз. Я собираюсь прыгнуть“. Он говорил это много раз, действуя, словно сумасшедший. Поэтому я связался с ним веревкой, иначе бы он спрыгнул вниз, в Тибет».
Связавшись с Фишером веревкой длиной в 20 метров, Лопсанг уговорил своего друга не прыгать, а затем позволил ему медленно двигаться в направлении Южной седловины. «Тогда был очень сильный ураган, — рассказывает Лопсанг. — Бум! Бум! Два раза словно выстрелили из пистолета — это прогремел гром. Два раза молния ударила очень близко от нас со Скоттом, очень громко и очень страшно».
Внизу, на сотню метров ниже Балкона пролегал мягкий заснеженный овраг, по которому они осторожно спускались; овраг сменялся крутым склоном из оголенного, сыпучего сланца, и Фишер был не в состоянии справиться с этим сложным участком спуска, так как чувствовал себя очень неуверенно. «Скотт теперь не мог идти, у меня была большая проблема, — говорит Лопсанг. — Я попробовал нести его, но я тоже был очень уставшим. Скотт большой, а я очень маленький; я не мог его нести. Он говорил мне: „Лопсанг, иди вниз. Ты иди вниз“. Я сказал ему: „Нет, я остаюсь здесь с тобой“».
Около 20:00 Лопсанг с Фишером, не имея возможности продолжать спуск, сидели на заснеженном выступе, как вдруг из-за пелены воющего урагана перед ними появились Макалу-Го и два его шерпа. Го был обессилен почти так же, как и Фишер, и тоже не мог спускаться по трудной сланцевой породе, поэтому шерпы посадили его возле Лопсанга и Фишера и продолжили спуск без него.
«Я пробыл со Скоттом и Макалу час или чуть больше, — рассказывает Лопсанг. — Я сильно замерз и очень устал. Скотт сказал мне: „Иди вниз. Пришли сюда Анатолия“. Тогда я сказал: „О’кей, я иду вниз, я пришлю быстрых шерпов и Анатолия“. Тогда я усадил Скотта поудобнее и пошел вниз».
Лопсанг оставил Фишера и Го на выступе, на 370 метров выше Южной седловины, и, сражаясь с ураганом, начал спускаться. Из-за отсутствия видимости он отклонился от маршрута далеко на запад и спустился ниже уровня седловины, потом понял свою ошибку и стал подниматься назад, вверх по северному краю стены Лхоцзе, чтобы попасть в четвертый лагерь. Около полуночи, преодолев все трудности, он благополучно справился со своей задачей. «Я пришел к палатке Анатолия, — сообщил Лопсанг. — Я сказал Анатолию: „Пожалуйста, иди вверх, Скотт очень болен, он не может двигаться сам“. Потом я пошел в свою палатку, упал, засыпая на ходу, и уснул мертвым сном».
10 мая в послеобеденное время Гаю Коттеру, давнему другу Холла и Харриса, довелось быть в нескольких милях от базового лагеря Эвереста, он был проводником в экспедиции на Пумори и вел радиоперехват всех разговоров Холла в течение дня. В 14:15 он поговорил с Холлом, находящимся на вершине, все было в порядке. Однако в 16:30 Холл позвонил вниз, чтобы сообщить, что у Дуга закончился кислород и он не в состоянии двигаться. «Мне нужна канистра кислорода! — задыхаясь, полным отчаяния голосом говорил Холл, обращаясь ко всем, кто мог его услышать. — Пожалуйста, кто-нибудь! Умоляю!»
Коттер был сильно обеспокоен. В 16:53 он вышел на связь и настойчиво убеждал Холла спускаться к Южной вершине. «Этот разговор, главным образом, сводился к тому, чтобы убедить его пойти вниз и взять канистру, — рассказывает Коттер, — потому что мы знали, что без кислорода Роб не смог бы ничего сделать для Дуга. Роб ответил, что сам он в порядке и смог бы идти вниз, но Дуг не сможет».
Через сорок минут Холл все еще находился с Хансеном на верхушке ступени Хиллари и не двигался с места. Во время переговоров с Холлом в 17:36 и затем в 17:57 Коттер упрашивал своего товарища оставить Хансена и спускаться без него. «Я знаю, что вел себя как подлец, уговаривая Роба бросить своего клиента, — признается Коттер, — но к тому времени стало совершенно ясно, что выбора не было». Однако Холл не посчитал возможным идти вниз без Хансена.
До середины ночи от Холла больше не было никаких сообщений. В 2:46 Коттер проснулся в своей палатке под Пумори, услышав длинный оборвавшийся радиоразговор, вероятно переданный ненамеренно: у Холла был микрофон, пристегнутый к наплечному ремню его рюкзака, он включился случайно, по ошибке. В таком случае, говорит Коттер: «Я предполагаю, что Роб даже не знал, что идет трансляция разговора. Я услышал, что кто-то кричал, — это мог быть Роб, но с уверенностью я не могу этого утверждать, потому что шум ветра сильно мешал. Он говорил что-то вроде: „Двигайся! Не останавливайся!“ — предположительно Дугу, упрашивая его не застывать без движения».
Если действительно было так, то это значит, что в предрассветные часы этого утра Холл и Хансен, возможно в сопровождении Харриса, все еще боролись с ураганом, двигаясь от ступени Хиллари в направлении Южной вершины. И если так, то это также означает, что им потребовалось более десяти часов, чтобы преодолеть на спуске тот участок гребня, который обычно альпинисты проходят на спуске меньше чем за полчаса.
Конечно, это все умозрительные заключения. Точно мы знаем только то, что в 17:57, когда Холл звонил вниз, он и Хансен были все еще на ступени, а в 4:43 утра, 11 мая, во время следующего разговора Холла с базовым лагерем, он спустился на Южную вершину. И к этому времени ни Хансена, ни Харриса с ним не было.
В следующие два часа последовал ряд переговоров по радио, в которых слова Роба звучали настораживающе спутанно и неразумно. Во время разговора в 4:43 утра он сказал Каролине Маккензи, нашему доктору базового лагеря, что у него отказали ноги и что он «слишком неуклюж, чтобы двигаться». Тусклым, едва слышным голосом Роб прохрипел: «Гарольд был со мной прошлой ночью, но, кажется, теперь его здесь нет. Он был очень слаб». Потом, явно смутившись, он спросил: «Был Гарольд со мной? Можешь ты мне это сказать?»
К тому времени у Холла было две полных кислородных канистры, но клапаны на его маске так забились льдом, что он не мог включить подачу кислорода. Однако он сообщил, что пытается очистить маску ото льда. Это его сообщение, по словам Коттера, «позволило нам всем вздохнуть с некоторым облегчением. То была первая утешительная весть, которую мы услышали».
В 5:00 утра базовый лагерь организовал разговор по спутниковому телефону с Джен Арнольд, женой Холла, находящейся в Новой Зеландии. В 1993 году она вместе с Холлом поднималась на вершину Эвереста, и поэтому не питала никаких иллюзий относительно серьезности положения, в котором оказался ее муж. «Когда я услышала его голос, все внутри меня оборвалось, — вспоминает она. — Слова было трудно разобрать, словно он все время отдалялся. Я была там и знаю, каково наверху в плохую погоду. Мы с Робом обсуждали невозможность спасательных работ на гребне вершины. Он тогда сказал: „С таким же успехом можно ожидать помощи на Луне“».
В 5:31 утра Холл принял четыре миллиграмма дексаметазона и доложил, что он все еще пытается очистить ото льда свою кислородную маску. Разговаривая с базовым лагерем, он неоднократно интересовался состоянием Макалу-Го, Фишера, Бека Уэзерса, Ясуко Намбы и других своих клиентов. Казалось, более всего он был озабочен судьбой Энди Харриса и продолжал справляться о его местонахождении. Коттер говорит, что они пытались увести разговор от Харриса, который, вероятно, был мертв, «потому что мы не хотели, чтобы у Роба были причины оставаться наверху. В какой-то момент в разговор включился Эд Вистурс из второго лагеря и соврал: „Не тревожься об Энди, он внизу, здесь с нами“».
Немного позже Маккензи спросила Роба, как дела у Хансена. Он ответил: «Дуг ушел». Это все, что он сказал, и это было его последнее упоминание о Хансене.
23 мая, когда Дэвид Бришерс и Эд Вистурс дойдут до вершины, они не найдут никаких признаков тела Хансена, однако они найдут ледоруб, всаженный в слежавшийся снег на высоте около пятнадцати метров над Южной вершиной, в очень опасном месте на гребне, где заканчиваются провешенные перила. Вполне вероятно, что Холлу и/или Харрису удалось довести Хансена вниз по перилам до этого места только для того, чтобы он поскользнулся и упал в пропасть глубиной больше 2000 метров, вдоль отвесной Юго-западной стены, оставив свой ледоруб на том гребне, где он поскользнулся. Но это всего лишь догадка.
Еще труднее разобраться в том, что случилось с Харрисом. Учитывая свидетельство Лопсанга, разговор с Холлом по радио и тот факт, что второй ледоруб, найденный на Южной вершине, был определенно идентифицирован как принадлежащий Энди, мы можем с уверенностью утверждать, что Харрис был на Южной вершине с Холлом ночью 10 мая.
Кроме этого, фактически ничего не известно о том, как молодой проводник встретился со своей смертью.
В 6 часов утра Коттер спросил у Холла, осветило ли солнце то место, где он находился. «Почти», — ответил Роб, и это было утешительно, поскольку чуть раньше он признался, что весь дрожит из-за ужасного холода. С учетом того, что, по словам Роба, он был не в состоянии идти, это было очень удручающее известие для всех слушавших его внизу. Тем не менее, достижением было уже то, что Холл остался жив после ночевки без укрытия и кислорода на высоте 8750 метров, при ураганном ветре и сорокаградусном морозе.
Во время этого же разговора Холл снова беспокоился о Харрисе: «Кто-нибудь еще, кроме меня, видел Харриса этой ночью?» Через три часа после этого разговора Роб был все еще обеспокоен местонахождением Энди. В 8:43 он говорил по радио: «Кое-что из оснастки Энди еще здесь. Я думаю, ночью он пошел вперед. Послушай, можешь ты сообщить мне о нем что-нибудь или нет?» Уилтон попробовала увернуться от ответа, но Холл настаивал: «О’кей, я имел в виду, что его ледоруб, куртка и другие пожитки находятся здесь». «Роб, — ответил Вистурс из второго лагеря, — если ты можешь надеть его куртку, сделай это. Продолжай спускаться и беспокойся только о себе. Об остальных побеспокоится кто-нибудь другой. Ты только спускайся вниз».
После упорной четырехчасовой борьбы с обледеневшей маской Холл наконец очистил ее ото льда и около 9 утра начал дышать кислородом из канистры; к этому времени он провел более шестнадцати часов на высоте 8750 метров и выше без кислородной поддержки. Внизу, на тысячи метров ниже, его друзья прикладывали массу усилий, чтобы уговорить его идти вниз. «Роб, это Хелен из базового лагеря, — упрашивала Уилтон, еле сдерживая слезы. — Подумай о своем ребенке. Ты же собирался увидеть его через пару месяцев, когда он появится на свет, продолжай спускаться».
Несколько раз Холл объявлял, что он готовится к спуску, в какой-то момент мы даже были уверены, что он в конце концов покинул Южную вершину. В четвертом лагере Лхакпа Чхири и я, дрожа на ветру возле палаток, вглядывались в маленькое пятнышко наверху, медленно двигающееся по Юго-восточному гребню. Убежденные, что это был Роб, наконец-то спускающийся вниз, мы с Лхакпой хлопали друг друга по спине и радовались его возвращению. Но через час мой оптимизм резко испарился, когда я понял, что это пятнышко было все еще на том же самом месте: это было не что иное, как камень, — просто мы попали во власть галлюцинации, порожденной большой высотой. На самом деле Роб так и не покинул Южную вершину.
Около 9:30 утра Энг Дордж и Ахакпа Чхири вышли из четвертого лагеря и начали подниматься к Южной вершине с термосом горячего чая и двумя дополнительными канистрами кислорода, намереваясь выручить Холла из беды. Это была чрезвычайно трудная задача. Поразительное и отважное спасение Букреевым Сэнди Питтман и Шарлотты Фокс предыдущей ночью бледнело в сравнении с тем, что теперь намеревались сделать эти два шерпа: Питтман и Фокс были в двадцати минутах ходьбы от палаток по относительно ровной местности; Холл же находился на 900 вертикальных метров выше четвертого лагеря, а это при наилучших обстоятельствах означало восемь или девять часов изнурительного подъема.
Несомненно, обстоятельства не были наилучшими. Скорость ветра превышала сорок узлов. Как Энг Дордж, так и Лхакпа были ослаблены холодом и изнурены восхождением на вершину в предыдущий день. Более того, если бы им удалось добраться до Холла, то это было бы не раньше, чем в предвечернее время, и им бы оставались один или два часа светового дня, чтобы справиться с еще более сложной задачей — спуском вниз Холла. Все же их преданность Холлу была так сильна, что эти двое мужчин, игнорируя сокрушительные порывы ветра, двинулись в направлении Южной вершины с максимально возможной для них скоростью.
Вскоре после этого два шерпа из команды «Горного безумия» — Таши Тшеринг и Нгаванг Сая Кая (отец Лопсанга, маленький, аккуратный человек с сединой на висках) — и один шерп из тайваньской команды направились вверх, чтобы спустить вниз Скотта Фишера и Макалу-Го. На высоте 340 метров над Южной седловиной эти трое нашли ослабленных альпинистов на том самом выступе, где их оставил Лопсанг. Они пытались дать Фишеру кислород, но он уже ни на что не реагировал. Скотт еще едва заметно дышал, но взгляд его застыл, а зубы были плотно сжаты. Заключив, что он безнадежен, шерпы оставили его на этом выступе и начали спуск с Го, который, получив горячий чай и кислород, был в состоянии двигаться вниз к палаткам своим ходом, используя короткую страховку и сильную поддержку шерпов.
Тот день начинался с солнечной и ясной погоды, но по-прежнему дул сильный ветер, и ближе к полудню верхушку горы укрыли плотные облака. Находившиеся внизу, во втором лагере, члены команды IMAX рассказывали, что было слышно, как ревет ветер над вершиной, словно эскадрилья «Боингов», и это притом что второй лагерь располагался на 2100 метров ниже. Тем временем, высоко на Юго-восточном гребне, Энг Дордж и Лхакпа Чхири упорно продвигались сквозь усиливающийся шторм к Холлу. Однако в 15:00, всего на 200 метров ниже Южной вершины, ветер и сильный мороз взяли над ними верх, и шерпы не смогли подняться выше. Это были героические усилия, но они оказались безуспешными, и когда шерпы повернули назад, у Холла не осталось никаких шансов выжить.
Весь день 11 мая его друзья и товарищи по команде непрерывно уговаривали Роба сделать над собой усилие и начать спускаться. Несколько раз Холл объявлял, что он готовится к спуску, но ничего не менялось, и он оставался без движения на Южной вершине. В 15:20 Коттер, который к тому времени пришел из своего лагеря из-под Пумори в базовый лагерь Эвереста, ругаясь, говорил Холлу по радио: «Роб, иди вниз!»
Холл ответил ему с раздражением: «Послушай, дружище, если бы я считал, что смогу пристегнуться к перилам своими обмороженными руками, то начал бы спускаться шесть часов назад. Ты только пришли наверх пару ребят с термосом чего-нибудь горячего, и я буду в порядке».
«Дело в том, друг, что парни, которые пошли сегодня вверх, вынуждены были повернуть назад из-за сильного ветра, — сказал Коттер, стараясь по возможности деликатнее сообщить Робу о том, что попытка спасти его провалилась, — поэтому мы считаем, что лучше всего тебе самому попробовать идти вниз».
«Я смогу провести здесь вторую ночь, если ты пришлешь сюда к утру пару ребят с чаем, не позже 9:30–10 часов утра», — ответил Роб.
«Ты сильный человек, — сказал Коттер, голос его дрожал. — Завтра утром мы пришлем к тебе парней».
В 18:20 Коттер вышел на связь с Холлом, чтобы сообщить ему, что Джен Арнольд позвонила по спутниковому телефону и ожидает соединения с Робом. «Дай мне минуту, — попросил Роб, — у меня пересохло во рту. Я хочу съесть кусочек снега перед тем, как говорить с ней». Немного позже он включился и медленно прохрипел ужасно искаженным голосом: «Привет, моя любимая. Надеюсь, ты нежишься в прекрасной теплой постели. Как твои дела?»
«Я не могу тебе передать, как я волнуюсь, все мои мысли только о тебе! — ответила Арнольд. — Твой голос звучит немного лучше, чем я ожидала… Ты согрелся, мой дорогой?»
«Учитывая высоту и заход солнца, я нахожусь в более или менее комфортных условиях», — ответил Холл как можно бодрее, чтобы не тревожить ее.
«Как твои ноги?»
«Я не снимал ботинки, чтобы проверить, но думаю, что немного обморозился…»
«Когда ты вернешься, я сделаю все, чтобы тебе было хорошо. Я знаю, тебя хотят спасти. Не думай, что ты одинок. Я посылаю всю свою позитивную энергию к тебе!»
Перед тем как отключиться, Холл сказал своей жене: «Я люблю тебя. Спи спокойно, моя любимая. Ты там не очень переживай».
Это были последние слова, которые кто-либо слышал от Холла. Попытки выйти на радиосвязь с ним этой ночью и на следующий день оставались безуспешными. Через двенадцать дней, когда Бришерс и Вистурс поднимались через Южную вершину, совершая свое восхождение, они нашли Холла, лежащего на правом боку в неглубокой ледяной выемке, верхняя часть его тела была занесена снегом.

К началу страницы

Глава восемнадцатая. СЕВЕРО-ВОСТОЧНЫЙ ГРЕБЕНЬ.

(10 мая 1996 года. 8700 метров)

Эверест воплощал в себе физическую мощь природных стихий Земли. Мэллори противопоставил этой мощи силу человеческого духа. Он мог бы увидеть радость на лицах друзей, если бы добился успеха. Может быть, он представлял, как его успех взволнует всех друзей-альпинистов, как он прославит Англию, как привлечет интерес мировой общественности, как прославит свое имя на весь мир, какое глубокое удовлетворение получит от того, что прожил жизнь не зря… Возможно, он никогда не думал именно так, но в его голове непременно должна была присутствовать идея: «все или ничего». Из двух альтернатив — отступить в третий раз или умереть — последняя, пожалуй, была для Мэллори предпочтительнее. Отступление означало для него, как для человека, как для альпиниста и как для художника, такие страдания, которых он не смог бы вынести.
Сэр Френсис Янгхазбенд «Эпопея горы Эверест», 1926

10 мая в 16:00, примерно в то же время, когда обессиленный Дут Хансен, опираясь на плечо Роба Холла, достиг вершины, три альпиниста из северной индийской провинции Ладакх передали по радио вниз, руководителю своей экспедиции, что они находятся на вершине Эвереста. Эти трое входили в состав экспедиции из тридцати девяти человек, организованной индо-тибетской пограничной службой. Их имена: Тшевонг Сманла, Тшевонг Пелджор и Дордж Морап; они поднялись на вершину с тибетской стороны, по Северо-восточному гребню — по тому знаменитому маршруту, на котором Джорж Ли Мэллори и Эндрю Ирвин исчезли в 1924 году.
Уходя на штурм вершины группой в шесть человек из своего последнего лагеря, расположенного на высоте 8300 метров, ладакхцы оставили палатки только в 5:45 утра.
К полудню, находясь больше чем на триста вертикальных метров ниже вершины, они попали в те же штормовые облака, с которыми столкнулись и мы по другую сторону горы. Три члена этой команды поняли, что проиграли, и около 14:00 повернули вниз, но Сманла, Пелджор и Морап продолжали продвижение вверх, несмотря на ухудшающуюся погоду «Они были охвачены вершинной лихорадкой», — объяснял Харбхаджан Сингх, один из тех, кто повернул назад.
В 16:00 эта троица достигла точки, которую они приняли за вершину, что не удивительно, ведь к тому времени облака так сгустились, что видимость упала до тридцати метров, а то и меньше. Они передали по радио в свой базовый лагерь, расположенный на леднике Ронгбук, что достигли вершины, и лидер их экспедиции, Мохиндор Сингх, связался по спутниковому телефону с Нью-Дели и с гордостью сообщил о триумфе премьер-министру Нарасиме Рао. Празднуя свой успех, эти трое оставили — как они считали, на вершине — жертвенные молитвенные флаги, церемониальные шарфы «ката» и начали спуск при быстро усиливающемся урагане.
На самом деле, прежде чем повернуть обратно, ладакхцы дошли до высоты 8700 метров. До настоящей вершины оставалось еще около двух часов ходу, и к тому времени она не была еще укрыта облаками. Тот факт, что они ошибочно остановились, не дойдя 150 метров до своей цели, объясняет, почему они не видели Хансена, Холла или Лопсанга на вершине.
Позже, вскоре после того, как стемнело, альпинисты, находившиеся ниже, на Северо-восточном гребне, видели два светящихся налобных фонаря на высоте приблизительно 8600 метров, прямо над хорошо известным крутым обрывом, который именуют Второй ступенью, но ни один из троих ладакхцев не вернулся в свою палатку в ту ночь, на радиосвязь они тоже не выходили.
11 мая, в 1 час 45 минут ночи, приблизительно в то же время, когда Анатолий Букреев лихорадочно обыскивал Южную седловину в поисках Сэнди Питтман, Шарлотты Фокс и Тима Мэдсена, два японских альпиниста в сопровождении трех шерпов вышли на штурм вершины. Они начали штурм из того же высотного лагеря на Северо-восточном гребне, что и ладакхцы; ураганный ветер не изменил их планов. В 6 часов утра, когда японцы оказались у крутого скального выступа, именуемого Первой ступенью, двадцатиоднолетний Иисуке Сигекава и тридцатишестилетний Хироси Ханада, обернувшись назад, увидели одного из ладакхцев-альпинистов, возможно Пелджора, лежащего в снегу, ужасно обмороженного, но все еще живого, после ночи, проведенной без укрытия и кислородной поддержки. Он едва слышно стонал. Посчитав, что остановка и оказание помощи подвергнут опасности их восхождение, японцы продолжили свое продвижение к вершине.
В 7:15 утра они дошли до подножия Второй ступени, головокружительно-крутого утеса из крошащегося сланца, который обычно преодолевают по алюминиевому трапу, закрепленному на утесе китайской командой еще в 1975 году. Однако японские альпинисты с ужасом обнаружили, что этот трап развалился на части и оказался местами отстающим от скалы, поэтому им понадобилось полтора часа напряженного подъема, чтобы преодолеть этот шестиметровый утес.
Прямо наверху Второй ступени они наткнулись на двух других ладакхцев, Сманлу и Морапа. Позже, сразу после восхождения японцев, британский журналист Ричард Коупер взял интервью у Ханады и Сигекавы на высоте 6400 метров. Согласно статье, опубликованной им в «Financial Times», один из ладакхцев был «явно близок к смерти, второй сидел на корточках в снегу. Не было сказано ни слова. Не было предложено ни воды, ни еды, ни кислорода. Японцы пошли дальше и через 50 метров остановились, чтобы отдохнуть и сменить кислородные баллоны».
Ханада сказал Коуперу: «Мы их не знали. Нет, мы не дали им воды. Мы не говорили с ними. Они были сильно поражены горной болезнью. Было видно, что их жизнь в опасности».
Сигекава объяснял: «Мы были слишком уставшими, чтобы помогать. Высота больше 8000 метров — это не то место, где люди могут позволить себе этичные поступки».
Отвернувшись от Сманлы и Морапа, японцы возобновили свое восхождение, миновали молитвенные флаги, оставленные ладакхцами на высоте 8700 метров, и, продемонстрировав изумительное упорство, в 11:45 утра достигли вершины при ураганном ветре. Роб Холл находился в это время на Южной вершине, сражаясь за свою жизнь, всего в получасе хода вниз от японцев по Юго-восточному гребню.
Возвращаясь по Северо-восточному гребню назад, в их высотный лагерь, японцы прошли снова мимо Сманлы и Морапа на верхушке Второй ступени. В этот раз Морап, казалось, был мертв; Сманла хоть и был все еще жив, но безнадежно запутался в веревке перил. Шерп из японской команды, Пасанг Ками, освободил Сманлу от веревки и продолжил спуск вниз по гребню. Когда японцы миновали Первую ступень — то самое место, где они прошли мимо Пелджора, лежащего в снегу в бредовом состоянии, то в этот раз японцы даже не взглянули на третьего ладакхца.
Через семь дней экспедиция индо-тибетской пограничной службы предприняла вторую попытку штурма вершины. Выйдя из своего высотного лагеря 17 мая в 1:15, два ладакхца и три шерпа вскоре дошли до замерзших тел своих товарищей по команде. Они сообщили, что один из них, в предсмертных муках, снял с себя почти всю одежду перед тем, как окончательно уступить стихии. Сманла, Морап и Пелджор были оставлены на горе, там, где они погибли, а пятеро альпинистов продолжили восхождение и достигли вершины в 7:40 утра.

К началу страницы

Глава девятнадцатая. ЮЖНАЯ СЕДЛОВИНА.

(11 мая 1996 года, 7:30. 7900 метров)

Кружась и кружась по растущему кругу,
Охотник и сокол не слышат друг друга;
Все рвется на части — центр больше не держит,
В пучину анархии мир весь повержен,
Преград больше нет для кровавой лавины,
Обряды невинности тонут в пучине.

Уильям Батлер Иейтс «Второе пришествие»

Когда в воскресенье 11 мая, около 7:30 утра, я приплелся назад в четвертый лагерь, то был просто подавлен фактами уже случившихся и еще только назревавших событий. Я чувствовал себя совершенно разбитым физически и эмоционально после того, как в течение часа прочесывал Южную седловину в поисках Энди Харриса; эти поиски убедили меня в том, что он мертв. Радиопереговоры с Робом Холлом, находящимся на Южной вершине, были перехвачены моим товарищем по команде Стюартом Хатчисоном, и нам стало ясно, что наш руководитель попал в очень тяжелую ситуацию и что Дуг Хансен погиб. Члены команды Фишера, которые, заблудившись, провели почти всю ночь на седловине, сообщили, что Ясуко Намба и Бек Уэзерс были мертвы. А Скотт Фишер и Макалу-Го, по всей видимости, погибли, или были близки к гибели, находясь на 360 метров выше палаток.
Столкнувшись с этими фактами, мой мозг погрузился в странное состояние отстраненности от происходящего, когда ты действуешь как автомат. Одновременно с четким осознанием действительности во мне возникла эмоциональная нечувствительность, словно я спрятался в бункере глубоко внутри своего черепа и смотрел на трагедию, происходившую вокруг меня, сквозь узкую щель. Когда я отупело всматривался в небо, мне казалось, что оно превратилось в неестественно тусклую тень слабо-голубого цвета, словно его отбелили. Зубчатый горизонт пылал похожим на корону заревом, которое мерцало и пульсировало перед моими глазами. С удивлением я понял, что круговерть спуска начинала затягивать меня в кошмарные владения безумия.
После ночи, проведенной на высоте 7900 метров без кислородной поддержки, я был обессилен и изнурен даже больше, чем в предыдущий вечер, после возвращения вниз с вершины. Я знал, что пока мы не получим хоть немного кислорода или пока не спустимся в нижний лагерь, состояние моих товарищей, так же как и мое, будет быстро ухудшаться.
Программа быстрой акклиматизации, которой следовали Холл и большинство других современных покорителей Эвереста, является очень эффективной: она позволяет альпинистам приступить к штурму вершины после относительно короткого четырехнедельного периода пребывания на высоте больше 5200 метров — включая только одну акклиматизационную вылазку с ночевкой на высоте 7300 метров. Кроме того, эта стратегия строится на предположении, что каждый будет иметь постоянную кислородную поддержку выше 7300 метров. Если же по какой-либо причине кислородная поддержка прекращается, то никто не поручится за безопасность альпинистов.
Разыскивая остатки нашей команды, я обнаружил Фрэнка Фишбека и Лу Кейсишка лежащими в соседней палатке. Лу бредил, кроме того, у него была снежная слепота, он ничего не видел и был не в состоянии хоть как-то себе помочь, только бормотал что-то несвязное. Фрэнк выглядел так, словно он был в состоянии сильнейшего шока, но все же заботился о Лу. Джон Таск и Майк Грум были в другой палатке; казалось, что оба они спали или были в бессознательном состоянии. Хоть я и чувствовал себя разбитым и слабым, но было совершенно очевидно, что все остальные, за исключением Стюарта Хатчисона, находились в еще более плохом состоянии.
Переходя от палатки к палатке, я пытался найти хоть немного кислорода, но все попадающиеся мне канистры были пусты. Надвигающаяся гипоксия вместе с тяжелой усталостью обострили ощущение хаоса и отчаяния. Из-за непрестанного шороха болтающегося на ветру нейлона было невозможно переговариваться из палатки в палатку. Батареи в нашем единственном оставшемся радиопередатчике были почти разряжены. Атмосфера предельного запустения и распада заполнила лагерь, усиленная тем фактом, что наша команда, последние шесть недель полностью полагавшаяся на своих проводников, вдруг осталась без лидеров: Роба и Энди не было с нами, а Грум хоть и присутствовал, но прошедшей ночью он прошел через ужасное испытание. Сильно обмороженный, он лежал бесчувственный в своей палатке и даже не мог говорить.
Поскольку все наши проводники вышли из строя, Хатчисон принял на себя роль лидера. Подтянутый, серьезный молодой человек из высших слоев англоязычного общества Монреаля, он был блестящим врачом-исследователем, принимавшим участие в больших альпинистских экспедициях раз в два или в три года, поскольку имел мало времени для занятий альпинизмом. Во время кризиса в четвертом лагере он проявил себя с наилучшей стороны.
Пока я пытался восстановиться после бесплодных поисков Харриса, Хатчисон организовал команду из четырех шерпов, чтобы найти тела Уэзерса и Намбы, которые остались лежать на дальнем краю седловины, там, откуда Анатолий Букреев привел Шарлотту Фокс, Сэнди Питтман и Тима Мэдсена. Поисковая группа шерпов, возглавляемая Лхакпой Чхири, отправилась впереди Хатчисона, который был так изнурен и одурманен гипоксией, что забыл обуть свои ботинки и чуть было не ушел из лагеря в легких вкладышах с гладкой подошвой. Только когда Лхакпа обратил внимание на его грубую ошибку, Хатчисон вернулся, чтобы обуть ботинки. Следуя в направлении, указанном Букреевым, шерпы быстро обнаружили два тела на сером ледяном склоне, усыпанном валунами, у самого края стены Кангчунг. Чрезвычайно суеверные в отношении умерших, что характерно для всех шерпов, они остановились в стороне, приблизительно в двадцати метрах, и ожидали Хатчисона.
«Оба тела были частично занесены снегом, — рассказывает Хатчисон. — Рюкзаки валялись в стороне, метрах в тридцати выше по склону. Лица и торсы были покрыты снегом; наружу торчали только руки и ноги. Ветер просто ревел над седловиной». Первое тело, к которому он подошел, было телом Намбы, но Хатчисон не мог различить, кто это был, пока, опустившись на колени и не обращая внимания на ураганный ветер, он не освободил ее лицо от трехдюймового панциря льда. Ошеломленный Хатчисон обнаружил, что она еще дышала. Обе ее перчатки были потеряны, и обнаженные руки были похожи на ледышки. Глаза были широко открыты. Кожа на лице была цвета белого фарфора. «Это было ужасно, — вспоминает Хатчисон. — Я был сокрушен. Она умирала. Я не знал, что делать».
Потом он подошел к Беку, который лежал метрах в шести от Намбы. Голова Бека была тоже покрыта толстой броней изморози. Шарики льда размером с виноградину покрывали его волосы и ресницы. Отчистив ото льда лицо Бека, Хатчисон обнаружил, что техасец тоже был все еще жив: «Бек что-то бормотал, но я не мог понять, что он пытается сказать. Его правая перчатка отсутствовала, и рука была страшно обморожена. Я попытался посадить его, но это было бесполезно. Он был едва жив, но все еще дышал».
Хатчисона страшно трясло, он пошел к шерпам и попросил совета у Лхакпы. Лхакпа, ветеран Эвереста, одинаково уважаемый как шерпами, так и сагибами, настаивал на том, чтобы оставить Бека и Ясуко там, где они лежали. Даже если удастся дотащить их живыми до четвертого лагеря, то все равно они умрут до того, как их смогут доставить в базовый лагерь, и попытка спасти этих двоих только подвергнет напрасному риску других альпинистов на седловине, большинство из которых сами были едва ли в состоянии благополучно спуститься вниз.
Хатчисон решил, что Лхакпа был прав — выбора не было, однако это было очень тяжелое решение: смириться с неизбежным концом Бека и Ясуко и сохранить ресурс группы для тех, кого реально можно было спасти. Это был классический акт отбора. Когда Хатчисон вернулся в лагерь, он с трудом сдерживал слезы и выглядел как привидение. По его настоянию мы растормошили Таска и Грума, а затем собрались в их палатке, чтобы обсудить, что делать с Ясуко и Беком. Последовавший разговор был мучительным и нескладным. Мы избегали смотреть друг другу в глаза. Все же через пять минут все четверо согласились с тем, что решение Хатчисона оставить Бека и Ясуко там, где они лежали, было правильным.
Кроме того, мы обсуждали вопрос о спуске в этот же день во второй лагерь, но Таск настаивал на том, чтобы мы не уходили с седловины, пока Холл оставался на Южной вершине. «Я не хочу даже обсуждать наш спуск без Холла», — объявил он. Нельзя было также не считаться с тем, что Кейсишк и Грум были в таком плохом состоянии, что, вне всяких сомнений, не смогли бы никуда идти.
«В тот момент меня беспокоило, чтобы с нами не повторилась история, случившаяся на К-2 в 1986 году», — говорит Хатчисон. 4 июля 1986 года семеро ветеранов Гималаев, в том числе и легендарный австриец Курт Димбергер, вышли на штурм вершины, второй по высоте после Эвереста. Шестеро из них взошли на вершину, но во время спуска на верхних склонах К-2 их застал сильный ураган, вынудивший альпинистов остаться в палатках в штурмовом лагере на высоте 8000 метров. Пока ураган бушевал без остановки в течение пяти дней, они становились все слабее и слабее.
Когда ураган, наконец, утих, только Димбергер и еще один человек смогли спуститься вниз живыми.
В то субботнее утро, когда мы обсуждали, что нам делать с Намбой и Уэзерсом и начинать ли спуск, Нил Бейдлман буквально выгонял команду Фишера из палаток, чтобы отправить их вниз с седловины. «Каждого было очень трудно растормошить после ночи, проведенной на этой высоте, и мне стоило немалых усилий, чтобы поднять их и вывести из палаток — практически, я должен был применить к некоторым из клиентов силу, чтобы заставить их натянуть ботинки, — рассказывает он. — Но я был твердо уверен в том, что мы должны уходить немедленно. На мой взгляд, оставаться на высоте 7900 метров дольше, чем того требуют обстоятельства, означает искать себе неприятности. Я видел, что предпринимаются попытки спасти Скотта и Роба, поэтому все свои усилия направил на то, чтобы увести наших клиентов с седловины и спустить их в нижний лагерь».
В то время как Букреев остался в четвертом лагере, чтобы дождаться Фишера, Бейдлман медленно вел свою группу вниз с седловины. На высоте 7600 метров он остановился, чтобы сделать Питтман вторую инъекцию дексаметазона, потом все остановились на длительное время в третьем лагере, чтобы отдохнуть и утолить жажду. «Увидев этих ребят, я был поражен, — вспоминает Дэвид Бришерс (он был в третьем лагере, когда прибыла команда Бейдлмана). — Они выглядели так, словно выдержали пятимесячные военные действия. Сэнди раскисла окончательно — сквозь слезы она рассказывала: „Это было ужасно. Я просто сдалась и легла, чтобы умереть!“ Все они, казалось, были в серьезном шоке». Когда уже почти стемнело и последние клиенты из группы Бейдлмана заканчивали спуск по отвесному льду в нижней части стены Лхоцзе, в 150 метрах от нижнего конца провешенных перил, их встретили несколько шерпов из непальской экспедиции, организованной для очистки горы от мусора. Эти шерпы поднимались, чтобы помочь клиентам. Когда они возобновили спуск, поток камней размером с виноградину с шумом обрушился на них сверху, и один из камней попал шерпу в затылок. «Камень только зацепил его», — рассказывает Бейдлман, наблюдавший этот инцидент сверху, с небольшого расстояния. «Это было отвратительно, — говорит Клев Шенинг, — звук был такой, словно его ударили бейсбольной битой». Камень ударил так сильно, что от черепа шерпа откололся кусочек размером с серебряную однодолларовую монету, шерп потерял сознание, у него остановилось дыхание и прекратилось сердцебиение. Когда он повис на веревке и начал скользить вниз, Шенинг прыгнул вперед и перехватил его, предотвратив падение шерпа. Но в следующий момент, когда Шенинг держал шерпа на руках, сверху свалился второй камень и снова попал шерпу в затылок.
Несмотря на этот второй удар, после нескольких минут жестокого удушья пострадавший начал снова дышать. Бейдлман спустил его вниз, к подножию стены Лхоцзе, где дюжина шерпов из непальской команды встретила их и доставила пострадавшего во второй лагерь. В тот момент, говорит Бейдлман, «мы с Клевом изумленно посмотрели друг на друга, словно хотели спросить: „Что здесь происходит? Что мы сделали, чтобы так рассердить эту гору?“».
На протяжении апреля и в начале мая Роб Холл не раз выражал свою озабоченность тем, что одна или несколько менее компетентных команд могут совершить грубые ошибки и попасть в беду и что нашей группе придется их спасать, из-за чего мы будем вынуждены отложить восхождение. Теперь же по иронии судьбы тяжелое несчастье случилось с экспедицией Холла, и другие команды оказались в ситуации, вынуждающей прийти нам на помощь. Не раздражаясь, три такие группы — международная экспедиция «Альпийские восхождения» под руководством Тодда Берлесона; экспедиция IMAX, возглавляемая Дэвидом Бришерсом, и коммерческая экспедиция Мэла Даффа — отложили немедленно свои планы восхождения, чтобы помочь попавшим в беду альпинистам.
Днем раньше, в пятницу, 10 мая, когда команды Холла и Фишера начали подъем из четвертого лагеря к вершине, экспедиция, возглавляемая Берлесоном и Питом Этансом, прибыла в третий лагерь. В субботу утром, как только они узнали о трагедии, разыгрывавшейся наверху, Берлесон и Этанс оставили своих клиентов на высоте 7300 метров на попечении их третьего проводника, Джима Уильямса, и двинулись вверх на Южную седловину, чтобы оказать помощь.
Случилось так, что Бришерс, Эд Вистурс и остальные члены команды IMAX были в это время во втором лагере; Бришерс немедленно приостановил съемки фильма, чтобы использовать все силы своей команды для спасательной операции. Сразу же он передал мне сообщение, что на Южной седловине в палатках экспедиции IMAX был припасен небольшой резерв батарей; около полудня я нашел их, что позволило команде Холла возобновить радиосвязь с нижними лагерями. Затем Бришерс предложил, чтобы кислород, с большим трудом доставленный на высоту 7900 метров для его команды, использовался на седловине для больных альпинистов и, возможно, для спасателей. Даже несмотря на то, что эти меры ставили под угрозу съемки его фильма, стоившего пять с половиной миллионов долларов, он без колебаний поделился кислородом.
Этанс и Берлесон добрались поздним утром до четвертого лагеря и немедленно начали раздачу кислородных баллонов экспедиции IMAX тем из нас, кто в них остро нуждался, затем стали ожидать, каков будет результат от усилий шерпов по спасению Холла, Фишера и Го. В 16:35, стоя возле палатки, Берлесон заметил кого-то, медленно шагающего по направлению к лагерю странной походкой. Неизвестный едва волочил ноги, не сгибая их в коленях. «Эй, Пит, — позвал Берлесон Этанса. — Посмотри вон туда. Кто-то идет в лагерь». Обнаженная правая рука неизвестного, беспомощная перед ветром и чудовищно обмороженная, была протянута в некоем подобии застывшего нелепого приветствия. Кто бы это ни был, он напомнил Этансу мумию из дешевого фильма ужасов. Когда эта мумия шатающейся походкой вошла в лагерь, Берлесон понял, что это не кто иной, как Бек Уэзерс, каким-то чудом восставший из мертвых.
«В предыдущую ночь, заблудившись вместе с Грумом, Бейдлманом Намбой и другими членами той группы, — рассказывал Уэзерс, — я замерзал все сильнее и сильнее. Я потерял правую перчатку. Мое лицо заледенело. Руки замерзли. Я чувствовал, что коченею все больше, было очень тяжело сосредоточиться, в конце концов, я просто провалился в забытье».
Всю оставшуюся ночь и большую часть следующего дня Бек пролежал на льду, незащищенный от нещадного ветра, оцепеневший и едва живой. Он не помнил, как Букреев приходил за Питтман, Фокс и Мэдсеном. Не помнил он и того, как утром его нашел Хатчисон и счистил лед с его лица. Он оставался в коматозном состоянии больше двенадцати часов. Потом во второй половине дня, по какой-то невообразимой причине, свет проник внутрь безжизненного мозга Бека и к нему вернулось сознание.
«Вначале мне показалось, что я сплю, — рассказывал Бек. — Придя в себя, я подумал, что лежу в кровати. Я не чувствовал ни холода, ни какого-либо неудобства. Я повернулся на бок, открыл глаза и сразу увидел свою правую руку, торчащую прямо перед лицом. Тогда я понял, что ужасно обморожен, и это вернуло меня к действительности. В конце концов я очнулся настолько, чтобы уразуметь, что попал в дерьмовую ситуацию и на помощь рассчитывать не приходится, а лучшее, что я могу сделать, — это помочь себе сам».
Несмотря на то, что Бек ничего не видел правым глазом, а левым был в состоянии различать окружающее приблизительно в радиусе метра, он начал движение прямо против ветра, сделав правильный вывод о том, что лагерь находится именно в том направлении. Стоило ему ошибиться, и он бы немедленно свалился вниз со стены Кангчунг, до края которой было всего десять метров в противоположном направлении. Приблизительно через полтора часа он наткнулся на «неестественно гладкие, голубоватые камни», которые оказались палатками четвертого лагеря.
Мы с Хатчисоном находились в нашей палатке, прослушивая радиопереговоры с Робом Холлом на Южной вершине, когда в палатку, запыхавшись, вошел Берлесон. «Доктор, нам очень нужна ваша помощь! — кричал он Стюарту еще из-за двери. — Хватит заниматься чепухой. Только что пришел Бек, и он в плохом состоянии». Онемевший от известия о чудесном воскрешении Бека, обессиленный Хатчисон выполз наружу в ответ на призыв о помощи.
Он, Этанс и Берлесон разместили Бека в незанятой палатке, затолкали его в два спальных мешка, положили туда же несколько бутылок с горячей водой и дали ему кислород. «В тот момент, — признается Хатчисон, — ни один из нас не думал, что Бек переживет эту ночь. Я едва смог нащупать пульс в его сонной артерии, это был пульс умирающего человека. Он был тяжело болен. И даже если бы он дожил до утра, я не мог представить себе, как мы будем его спускать вниз».
К этому времени три шерпа, которые ушли наверх, чтобы спасти Скотта Фишера и Макалу-Го, вернулись в лагерь вместе с Макалу; они оставили Фишера на выступе, на высоте 8300 метров, заключив, что спасти его нет возможности. Однако, увидев, что Бек вернулся в лагерь после того, как его оставили умирать, Анатолий Букреев не пожелал раньше времени считать Фишера мертвым. В 17:00, при усиливающемся урагане, русский направился вверх один, чтобы попытаться спасти Скотта.
«Я нашел Скотта около семи часов вечера, может быть в семь тридцать или в восемь, — говорит Букреев. — Было уже темно. Ураган был очень сильный. Кислородная маска была на лице у Фишера, но баллон был пуст. Рукавиц на нем не было; руки были полностью обнажены. Молния пуховика была расстегнута и плечи открыты, одна рука торчала наружу. Я не мог ничем помочь. Скотт был мертв». С тяжелым сердцем Букреев прикрыл лицо Фишера рюкзаком, словно саваном, и оставил его на том выступе, где он лежал. Затем он забрал фотоаппарат Скотта, его ледоруб и любимый карманный ножик, который позже Бейдлман отдаст девятилетнему сыну Скотта в Сиэтле, и начал спускаться в бурю.
Ураган, разгулявшийся в субботу вечером, был даже сильнее того, что накрыл седловину в предыдущую ночь. К тому времени, когда Букреев вернулся вниз в четвертый лагерь, видимость упала до нескольких ярдов, и он с трудом нашел палатки.
Впервые за тридцать часов вдохнув баллонный кислород (благодаря экспедиции IMAX), я впал в мучительный, судорожный сон, несмотря на шум, производимый свирепо хлопающими на ветру палатками. Вскоре после полуночи, когда мне привиделся ночной кошмар об Энди — он падал вниз вдоль стены Лхоцзе по свисающей веревке, требуя от меня ответа, почему я не удержал ее второй конец, — меня вдруг разбудил Хатчисон. «Джон, — кричал он сквозь рев урагана, — меня беспокоит наша палатка. Как ты думаешь, она выдержит?»
Я с трудом всплывал из глубин тревожного сна, подобно тому как утопающий человек поднимается на поверхность океана, и мне потребовалось какое-то время, чтобы сообразить, почему Стюарт так взволнован: ветер разорил половину нашего укрытия, и оно неистово сотрясалось от каждого последующего порыва ветра. Несколько шестов были опасно наклонены, и в свете моего налобного фонаря было видно, что два основных шеста, казалось, были близки к тому, чтобы упасть и лишить палатку главной опоры. Сильные порывы ветра заполняли пространство внутри палатки мелкой снежной пылью, покрывая все изморозью. Никогда и нигде до этого я не попадал в такой сильный ураган, даже на ледяном щите Патагонии, имеющем репутацию самого ветреного места на планете. Если бы палатка развалилась раньше, чем наступило утро, нам было бы не избежать беды.
Мы со Стюартом собрали наши ботинки и всю одежду, а затем разместились с подветренной стороны палатки. Усевшись напротив поврежденных шестов, в последующие три часа, несмотря на предельную усталость, мы сопротивлялись урагану, поддерживая истерзанный нейлоновый купол так старательно, словно наши жизни зависели от этого. Я представлял себе Роба наверху, на Южной вершине, на высоте 8740 метров, без кислородной поддержки, совершенно беззащитного перед жестокостью этого шторма, не имеющего никакого укрытия, — это было так невыносимо, что я пытался не думать о нем.
Перед самым рассветом воскресенья, 12 мая, у Стюарта закончился кислород. «Без кислорода мне стало по-настоящему холодно, — говорит он, — я начал терять чувствительность в руках и ногах. Я боялся, что могу соскользнуть в пропасть при спуске, что буду вовсе не в состоянии спускаться вниз с седловины. Я боялся, что если не пойду вниз этим утром, то не спущусь уже никогда». Отдав Стюарту свой кислородный баллон, я перерыл все вещи вокруг нас, пока не нашел другой баллон с остатками кислорода, и тогда мы начали готовиться к спуску.
Когда я рискнул выйти наружу, то обнаружил, что по крайней мере одну незанятую палатку унесло ветром с седловины. Затем я заметил Энга Дорджа, стоящего одиноко на ужасающем ветру и безутешно рыдающего из-за потери Роба. После экспедиции, когда я рассказал его канадской подруге Марион Бойд о горе Энга, она объяснила, что «Энг Дордж считает своим предназначением в этом воплощении обеспечивать безопасность людей — мы с ним много говорили об этом. Это является самым важным для него в рамках религии, которую он исповедует, и определяет условия его следующей жизни. Даже несмотря на то, что Роб был руководителем экспедиции, Энг Дордж считал, что он несет ответственность за безопасность Роба, Дуга Хансена и остальных. Поэтому когда они погибли, то хоть он и не мог им помочь, но брал вину на себя».
Боясь, что Энг Дордж потерял рассудок настолько, что может отказаться идти вниз, Хатчисон умолял его начать спуск с седловины немедленно. Тогда в 8:30 утра, полагая, что Роб, Энди, Дуг, Скотт, Ясуко и Бек погибли, ужасно обмороженный Майк Грум заставил себя выйти из палатки, решительно организовал Хатчисона, Таска, Фишбека и Кейсишка и повел их вниз с седловины. В связи с отсутствием других проводников, я вызвался выполнять эту роль и шел заключающим. Когда наша унылая группа, выстроившись гуськом, медленно уходила из четвертого лагеря, я посчитал себя обязанным сделать последний визит к Беку, который, как я полагал, умер этой ночью. Я нашел его палатку смятой ураганным ветром, а обе двери были широко распахнуты. Однако когда я заглянул внутрь, то был шокирован, обнаружив, что Бек все еще жив.
Он лежал на спине поперек разрушенной палатки, судорожно дрожа. Лицо его отвратительно вздулось. Темные пятна тяжелых чернильно-черных обморожений покрывали его нос и щеки. Сильный ветер стянул с Бека оба спальника, оставив его беспомощным перед ураганом на ужасном холоде, с обмороженными руками, не способными натянуть спальник или застегнуть на молнию дверь палатки. Он непристойно выругался, когда увидел меня, его рот искривился в безумном страдании: «Найдется здесь кто-нибудь, чтобы немного помочь мне?» Он громко звал на помощь в течение двух или трех часов, но ураган заглушал его крик.
Бек проснулся в середине ночи и обнаружил, что «ветер наклонил палатку и разнес ее на части. Ветер завалил мне на лицо стену палатки с такой силой, что я не мог дышать. Это продолжалось секунду, потом следующий порыв ветра освободил мне лицо и грудь. Помимо всего прочего, моя правая рука распухала, а на ней были надеты эти идиотские наручные часы, и по мере того, как рука становилась все больше и больше, часы сжимали ее все туже и туже, пока не перерезали кровеносные сосуды на руке. И, несмотря на то, что вся рука была в крови, я не мог снять эти проклятые часы. Я звал на помощь, но никто не приходил. Это была долгая ночь сплошного кошмара. Парень, я был рад увидеть твое лицо, когда ты просунул голову внутрь палатки».
Обнаружив Бека в палатке, я был шокирован его ужасающим состоянием и нашим непростительным к нему отношением, из-за которого Бек все еще оставался на большой высоте. Я чуть не расплакался. «Все будет хорошо, — врал я, с трудом сдерживая рыдания и натягивая на него спальный мешок, потом застегнул на молнию дверь в палатке и попытался поправить повреждения. — Не беспокойся, друг. Теперь ситуация под контролем».
Как только я сделал для Бека все, что было в моих силах, то сразу же связался по радио с доктором Маккензи в базовом лагере. «Каролина! — умолял я ее в истерике. — Скажи, что мне делать с Беком? Он все еще жив, но мне кажется, что долго он не протянет. Он в очень плохом состоянии!»
«Постарайся сохранять спокойствие, Джон, — ответила она. — Тебе надо спускаться с Майком и остальной группой. Где Пит и Тодд? Попроси их присмотреть за Беком и иди вниз». Совершенно обезумевший, я поднял Этанса и Берлесона, и они немедленно направились в палатку Бека, прихватив с собой горячий чай. В то время как я поспешил из лагеря, чтобы присоединиться к моим товарищам по команде, Этанс сделал инъекцию четырех миллиграммов дексаметазона в бедро умирающего парня из Техаса. Это были действия, достойные похвалы, но трудно было представить, что они смогут облегчить состояние Бека.




К началу страницы

Глава двадцатая. НА КОГТЕ ДЖИНА.

(12 мая 1996 года, 9:45. 7890 метров)

Одно большое преимущество, которое неопытность дарует альпинисту-новичку, состоит в том, что он не увязает в болоте традиций и на него не давит груз его многоопытности. Ему все кажется простым, и он выбирает прямые пути решения проблем, с которыми сталкивается. Конечно, такой подход редко приводит к успеху, а иногда результаты такого подхода трагичны, но сам человек не подозревает об этом, когда отправляется на поиски приключений. Морис Уилсон, Эрл Денман, Клевс Бекер-Ларсен — ни один из них не был многоопытным альпинистом, иначе бы они не предприняли свои безнадежные, и к тому же беспрецедентные по технике исполнения, поиски; решимость вела их по этому долгому и сложному пути.
Уолт Ансуорт «Эверест»

Оставив утром 12 мая Южную седловину, я через пятнадцать минут догнал своих товарищей по команде — они как раз спускались по гребню Коготь Джина. Это было трогательное зрелище: все мы так ослабели, что нам потребовалось невероятно много времени только для того, чтобы проделать спуск в несколько сот метров по заснеженному склону, раскинувшемуся чуть ниже Южной седловины. Но больше всего поражала численность нашей группы: три дня назад, когда мы поднимались по этому гребню, нас было одиннадцать человек; теперь же спускалось только шестеро.
Когда я догнал Стюарта Хатчисона, он был еще на вершине Когтя и готовился к спуску по перилам. Я обратил внимание на то, что он был без солнцезащитных очков. Несмотря на пасмурный день, коварное ультрафиолетовое излучение на такой высоте могло очень быстро вызвать у него снежную слепоту. «Стюарт! — попытался я перекричать ветер, показывая на свои глаза. — Очки!»
«Ах, да, — ответил он утомленным голосом, — спасибо, что напомнил, послушай, раз уж ты здесь, может проверишь мою оснастку? Я так устал, что плохо соображаю. Буду благодарен, если ты меня проконтролируешь». Проверяя его оснастку, я сразу же обнаружил, что пряжка была застегнута лишь наполовину. Стоило ему пристегнуться к перилам, как оснастка расстегнулась бы под тяжестью его тела, и он покатился бы кувырком вниз по стене Лхоцзе. Когда я указал Стюарту на эту оплошность, он сказал: «Да, я боялся, что так случится, но у меня слишком замерзли руки, чтобы я мог правильно застегнуться». Не обращая внимания на резкий ветер, я стянул перчатки, по-быстрому плотно закрепил ему оснастку вокруг пояса и отправил вниз по Когтю вслед за остальными.
Когда Стюарт пристегивался страховкой к перилам, он бросил свой ледоруб и оставил его лежать на камнях, начав спуск по перилам. «Стюарт! — прокричал я ему. — Ледоруб!»
«Я слишком устал, чтобы его нести, — прокричал он в ответ, — оставь его там». Я был утомлен сверх всякой меры, поэтому не стал с ним спорить. Оставив ледоруб лежать там, где его бросил Стюарт, я пристегнулся к перилам и последовал за ним вниз по крутому склону Когтя Джина.
Через час мы добрались до верхнего края Желтой Ленты, где образовался затор вследствие того, что каждый альпинист с большой осторожностью спускался по вертикальному известняковому утесу. Пока я ожидал в хвосте очереди, нас догнали несколько шерпов из команды Фишера. Среди них был Лопсанг Джамбу, обезумевший от горя и усталости. Обняв его за плечи, я сказал, что очень сожалею о случившемся со Скоттом. Лопсанг бил себя кулаком в грудь и со слезами в голосе повторял: «Мне очень не повезло, удача отвернулась от меня. Скотт погиб, это моя вина. Мне так не повезло. Это моя ошибка. Мне очень не повезло».
Изнемогая от усталости, я притащился во второй лагерь около 13:30. И хотя по всем стандартам я еще находился на большой высоте — 6500 метров, — разница в ощущениях здесь и на Южной седловине была очевидна. Убийственный ветер полностью утих. Я уже не дрожал от холода и не боялся обморожения — теперь я сильно потел под лучами палящего солнца. Наконец ушло ощущение, что жизнь моя висит на волоске.
Я обнаружил, что нашу палатку-столовую превратили в импровизированный полевой госпиталь, возглавляемый Хенриком Йессеном Хансеном, датским терапевтом из команды Мэла Даффа, и Кеном Кемлером, американским терапевтом и клиентом экспедиции Тодда Берлесона. В 15:00, когда я сидел там за чашкой чая, шестеро шерпов протиснулись в палатку с окоченевшим Макалу-Го на руках. Доктора сразу же принялись за работу.
Они немедленно уложили его на пол, сняли одежду и сделали обезболивающий укол в руку. Обследовав его обмороженные руки и ноги, которые были словно глянцевые и тускло блестели, как грязная раковина в ванной, Кемлер мрачно заметил: «Это самое сильное обморожение, которое мне когда-либо доводилось видеть». Когда он спросил Го, можно ли сфотографировать его обмороженные конечности, чтобы эти фотографии послужили медицине, тайваньский альпинист широко улыбнулся в знак согласия; казалось, он даже гордился своими ужасными ранами, демонстрируя их, как солдат — боевые ранения.
Полтора часа спустя, когда доктора все еще были заняты Макалу, по радио раздался голос Дэвида Бришерса: «Мы спускаемся вниз с Беком. До темноты доставим его во второй лагерь».
Далеко не сразу до меня дошло, что Бришерс сообщал вовсе не о доставке с горы мертвого тела: Дэвид и его компаньоны вели вниз живого Бека. Я не мог этому поверить. Семь часов назад, оставив его на Южной седловине, я был в ужасе от мысли, что его часы сочтены.
Но Бек снова не сдался, он просто отказался умирать. Позже я узнал от Пита Этанса, что вскоре после того, как Беку ввели дексаметазон, к этому техасцу чудесным образом вернулись силы. «Около половины одиннадцатого мы помогли ему одеться, надели сверху оснастку и обнаружили, что он действительно был в состоянии подняться на ноги и идти. Все мы были приятно изумлены».
Они начали спускаться с седловины, Этанс шел прямо перед Беком, объясняя ему, куда ставить ноги. Руки Бека лежали на плечах Этанса, а Берлесон крепко держал техасского альпиниста сзади за ремни оснастки, таким способом они с большой осторожностью спускались с горы. «Временами ему требовалась наша существенная помощь, но в основном он двигался лучше, чем можно было ожидать», — рассказывает Этанс.
На высоте 7600 метров, добравшись до крутого известнякового утеса, известного под названием Желтая Лента, они встретились с Эдом Вистурсом и Робертом Шауэром, которые успешно спустили Бека вниз по крутой скале. В третьем лагере к ним присоединились Бришерс, Джим Уильямс, Вейкка Густафсон и Арасельи Сегарра. Восемь крепких альпинистов просто несли сильно покалеченного Бека вниз по стене Лхоцзе. Они прошли этот путь значительно быстрее, чем я со своими товарищами утром того же дня.
Услышав, что Бек спускается вниз, я пошел в свою палатку, преодолевая усталость, натянул альпинистские ботинки и потащился вверх, чтобы встретить группу спасателей. Я ожидал, что встречу их в нижней части стены Лхоцзе. Однако уже через двадцать минут подъема от второго лагеря я с изумлением встретил команду в полном составе. Бек хотя и был на короткой страховке, но все же двигался самостоятельно. Бришерс и компания спускали его по леднику в таком быстром темпе, что в моем жалком состоянии я едва поспевал за ними.
Бека поместили в госпитальной палатке рядом с Го, и терапевты начали снимать с него одежду. «Боже мой! — воскликнул доктор Кемлер, когда увидел правую руку Бека. — Он обморозился еще сильнее, чем Макалу». Через три часа, когда я заполз в свой спальный мешок, доктора все еще были заняты оттаиванием обмороженных конечностей Бека в посуде с прохладной водой, работая при свете своих налобных фонарей.
На следующее утро, в понедельник 13 мая, как только рассвело, я вышел из лагеря и, прошагав две с половиной мили по покрытому глубокими трещинами Западному цирку, пришел к краю ледопада. Там, следуя инструкции, переданной по радио из базового лагеря Гаем Коттером, я стал искать ровную площадку, которая могла бы послужить местом для приземления вертолета.
В последние дни Коттер, используя спутниковую связь, приложил немало усилий, чтобы организовать эвакуацию с нижней оконечности Западного цирка, так что Беку не надо было спускаться по коварным трапам и веревкам ледопада: с его сильно поврежденными руками это было бы слишком сложно и рискованно. В 1973 году был случай, когда вертолет приземлялся в Западном цирке; тогда итальянская экспедиция воспользовалась двумя вертолетами, чтобы переправить грузы из базового лагеря. Однако это был чрезвычайно опасный перелет, на грани технических возможностей, и один из итальянских геликоптеров разбился на леднике. С тех пор за все прошедшие двадцать три года никто больше не предпринимал попыток приземлиться выше ледопада.
Но Коттер настоял на своем, и, благодаря его усилиям, американское посольство уговорило непальских военных попытаться использовать вертолет для эвакуации пострадавших с Западного цирка. В понедельник около восьми утра, когда я тщетно разыскивал подходящее место для посадки вертолета среди нагромождения сераков на краю ледопада, голос Коттера протрещал в моем радио: «Вертолет в пути, Джон. Он может прибыть с минуты на минуту. Найди побыстрее хорошую площадку для приземления вертолета». Надеясь найти ровную площадку выше на леднике, я столкнулся с Беком, которого вели вниз на короткой страховке Этанс, Берлесон, Густафсон, Бришерс, Вистурс и другие члены команды IMAX.
Бришерс, которому за время его долгой деятельности как кинорежиссера доводилось работать с различными вертолетами, сразу же нашел посадочную площадку на высоте 6050 метров, ограниченную двумя зияющими трещинами. Я привязал шелковый церемониальный шарф буддистов (ката) к бамбуковой палке, чтобы можно было видеть направление ветра, а Бришерс в это время, используя в качестве красителя бутылку какой-то приправы красного цвета, изобразил на снегу гигантский крест в центре посадочной площадки. Через несколько минут появился Макалу-Го, его тащили вниз по леднику на куске пластика полдюжины шерпов. Минутой позже мы услышали шум двигателя вертолета, который бешено молотил лопастями в разреженном воздухе. Пилотируемый подполковником непальской армии Маданом Кхатри Чхетри, вертолет «Белка» В-2 оливкового цвета, с минимальным запасом топлива и самым необходимым снаряжением, сделал два захода на посадку, но каждый раз в последний момент взмывал ввысь. Третья попытка Мадану удалась, и он посадил на ледник дрожащую «Белку», хвост которой завис над бездонной трещиной. Не отключая двигателя, работавшего на полную мощность, и не сводя глаз с панели управления, Мадан поднял один палец, сообщая тем самым, что он может взять на борт только одного пассажира. На такой высоте лишний вес может при взлете стать причиной катастрофы.
Поскольку обмороженные ноги Го оттаяли во втором лагере и теперь он не мог ни идти, ни даже стоять, мы с Бришерсом и Этансом согласились с тем, что первым должен улететь тайваньский альпинист. «Извини, — заорал я Беку, перекрикивая рев турбин, — наверное, он прилетит еще раз». Бек философски покивал головой.
Мы подняли Го, погрузили его в вертолет, и машина тяжело оторвалась от земли. Как только Мадан оторвал хвост вертолета от ледника, он спикировал вперед, камнем упал за край ледопада и скрылся в тумане. Над Западным цирком повисла плотная тишина.
Тридцать минут спустя, когда мы стояли у взлетной площадки, обсуждая, как спустить Бека вниз, из нижней долины вдруг донесся слабый звук вертолетного двигателя. Звук становился все громче и громче, и наконец в поле зрения показался маленький оливковый вертолет. Мадан пролетел немного вверх по Западному цирку и затем развернулся носом вниз по склону. Потом он уверенно посадил «Белку» точно на цветную метку на леднике, и Бришерс с Этансом погрузили на борт Бека. Через несколько секунд вертолет снова поднялся в воздух, порхая на фоне западного плеча Эвереста, словно причудливая металлическая стрекоза. Через час в госпитале Катманду Беку и Макалу-Го была оказана медицинская помощь.
Когда члены команды спасателей разошлись, я еще долго сидел в одиночестве на снегу, пялясь на свои ботинки и пытаясь осмыслить все, что произошло за последние семьдесят два часа. Как получилось, что все происходящее вышло из-под контроля? Как на самом деле погибли Энди, Роб, Скотт, Дуг и Ясуко? Но сколько я ни старался, ответы не приходили. Масштабы этого бедствия были настолько за гранью всего, что когда-либо рисовало мне мое воображение, что мой мозг просто отказывался работать. Потеряв надежду что-то понять, я взвалил на плечи рюкзак и устремился вниз, к застывшему, опутанному злыми чарами ледопаду, обеспокоенный мыслью о предстоящем мне последнем путешествии по лабиринтам разрушающихся сераков.

К началу страницы

Глава двадцать первая. БАЗОВЫЙ ЛАГЕРЬ ЭВЕРЕСТА.

(13 мая 1996 года. 5400 метров)

От меня, как ни от кого другого, неизбежно будут ожидать зрелого суждения об экспедиции, — суждения, которое было просто немыслимо, когда все мы были к нему так близки…
С одной стороны — Амундсен, прошедший тот же путь, побывавший там первым и возвратившийся без людских потерь, сумевший за время исследования полюса уберечь своих людей даже от серьезных травм и увечий. С другой стороны — наша экспедиция, подвергавшаяся страшным опасностям, продемонстрировавшая верх нечеловеческой выносливости, достигшая бессмертной славы; экспедиция, в память о которой произносятся проповеди в церкви и воздвигаются памятники; экспедиция, из-за которой многие до сих пор стремятся к полюсу только для того, чтобы найти следы нашего ужасного путешествия; экспедиция, которая оставила лучших из нас лежать мертвыми на льду. Нелепо было бы проигнорировать этот контраст; писать книгу, не принимая его во внимание, — пустая трата времени.
Апслей Черри-Гаррард «Наихудшее путешествие в мире», отчет об обреченной экспедиции Роберта Фалькона Скотта к Южному полюсу в 1912 году

Спустившись утром 13 мая к подножию ледопада Кхумбу, я прошел по склону последний отрезок пути и на краю ледника встретил ожидавших меня Энга Тшеринга, Гая Коттера и Каролину Маккензи. Гай предложил мне пиво, Каролина крепко обняла меня, а из дальнейшего я помню только то, что сидел на льду, закрыв лицо руками, слезы катились по моим щекам, и я плакал так, как не плакал с тех пор, когда был ребенком. Оказавшись наконец в безопасности, освободившись от гнетущего напряжения предыдущих дней, я плакал о своих погибших товарищах; я плакал от счастья, что остался жив; я плакал, потому что чувствовал, как ужасно выжить, когда другие погибли.
Во вторник после полудня Нил Бейдлман заказал заупокойную службу в лагере «Горного безумия». Нгаванг Сая Кая — отец Лопсанга Джангбу и посвященный лама — жег можжевеловые благовония и распевал буддийские молитвы под серым, как сталь, небом. Нил сказал несколько слов, потом говорил Гай, оплакивал гибель Скотта Фишера Анатолий Букреев. Я, запинаясь, произнес несколько слов в память о Дуге Хансене. Пит Шенинг попытался поднять дух собравшихся, призывая всех смотреть только вперед. Но когда закончилась служба и мы разошлись по своим палаткам, над базовым лагерем повисло похоронное уныние.
Рано утром следующего дня прилетел вертолет, чтобы эвакуировать Шарлотту Фокс и Майка Грума — у них были обморожены ноги, и двигаться дальше своим ходом для них было рискованно. Врач Джон Таск улетел с ними, чтобы оказывать им помощь в пути. Потом, ближе к полудню, когда Хелен Уилтон и Гай Коттер остались наблюдать за демонтажом и погрузкой имущества «Консультантов по приключениям», Лу Кейсишк, Стюарт Хатчисон, Фрэнк Фишбек, Каролина Маккензи и я вышли из базового лагеря и начали наш путь домой.
В четверг 16 мая вертолет переправил нас из Фериче в селение Сянгбоче, раскинувшееся над самым Намче-Базаром. Когда мы шли к грунтовой взлетной полосе, где должны были дождаться второго рейса в Катманду, к нам со Стюартом и Каролиной обратились трое японских мужчин с суровыми серыми лицами. Первый из них сообщил, что его зовут Мунио Нукита, он был высококвалифицированным гималайским альпинистом, дважды поднимавшимся на вершину Эвереста. Нукита вежливо объяснил нам, что является проводником и переводчиком двух других мужчин, один из которых — Кеничи Намба — муж Ясуко Намбы, а второй — ее брат. В течение сорока пяти минут они задавали нам множество разных вопросов, но я смог ответить далеко не на все.
К тому времени весть о гибели Ясуко Намбы облетела всю Японию. Уже 12 мая — меньше, чем через двадцать четыре часа после ее смерти на Южной седловине, — в самом центре базового лагеря приземлился вертолет, и из него выпрыгнули два японских журналиста в кислородных масках. Обратившись к первому, кого они там встретили — а это был американский альпинист Скотт Дарсни, — журналисты потребовали информацию о Ясуко. Теперь, спустя четыре дня, Нукита предупредил нас о том, что толпа таких же агрессивно настроенных журналистов и телерепортеров ожидает нас в Катманду.
Ближе к вечеру того же дня мы погрузились на борт огромного вертолета Ми-17 и поднялись в воздух сквозь брешь в облаках. Через час вертолет приземлился в международном аэропорту Трибхуван; спустившись на землю, мы сразу же попали в чащу микрофонов и телекамер. Мне, как журналисту, было весьма поучительно оказаться по другую сторону барьера. Множество репортеров, в основном японских, желали услышать от нас подробный рассказ о бедствии, изобилующий злодеями и героями. Но хаос и страдания, свидетелем которых мне довелось стать, нелегко было передать словами. Через двадцать минут допроса на солнцепеке мне на помощь пришел Дэвид Скенстед, консул из американского посольства. Он доставил меня в отель «Гаруда».
Затем последовали более тяжелые интервью с другими репортерами, а потом — прогон сквозь строй суровых представителей министерства по туризму. В пятницу вечером, в Катманду, блуждая по аллеям Тамела, я нашел спасение от глубочайшей депрессии. Подав тощему непальскому мальчишке пригоршню рупий, я получил взамен крошечный, завернутый в бумагу пакетик с изображением свирепого тигра. Вскрыв пакетик в своем гостиничном номере, я высыпал его содержимое на лист папиросной бумаги. Бледно-зеленая трава была покрыта клейкой смолой и пахла гнилыми фруктами. Я свернул самокрутку, выкурил ее до конца, свернул вторую, потолще, выкурил до половины, и тут комната начала вращаться.
Я лежал голый поперек кровати и слышал звуки ночи, доносящиеся сквозь открытое окно. Звонки рикш смешивались с гудками автомобилей, призывными криками мелких торговцев, женским смехом и музыкой из соседнего бара. Распластавшись на спине, слишком одурманенный, чтобы двигаться, я закрыл глаза, предоставив липкому предмуссонному зною бальзамом разливаться по моему телу; мне казалось, что я плавлюсь, лежа на матрасе. Череда причудливых цевочных колес и большеносых персонажей комиксов проплывала в неоновом свете перед моим внутренним взором.
Повернув голову, я уткнулся ухом в мокрое пятно; оказалось, что по моему лицу текли слезы и капали на простыню. Я чувствовал, как во мне кипели и клокотали обида и стыд, поднимаясь по позвоночнику откуда-то изнутри. Извергаясь изо рта и из носа потоками слез и соплей, за первыми рыданиями последовали еще более сильные, а потом еще, еще и еще.
19 мая я вернулся в Штаты и привез с собой две вещи из оснастки Дуга Хансена, чтобы вернуть их тем людям, которые его любили. В аэропорту Сиэтла меня встретили его дети Энджи и Джейм, его подруга Карен-Мари, а также его друзья и родственники. При виде их слез я почувствовал себя глупым, ни на что не способным идиотом.
Вдыхая густой морской воздух, напоенный ароматами приливов и отливов, я восхищался буйной весной в Сиэтле, ощущая очарование влажной зелени, как никогда раньше. Медленно и терпеливо мы с Линдой начали процесс восстановления наших отношений. Одиннадцать с лишним килограммов, потерянных мною в Непале, я набрал быстрее, чем можно было ожидать. Простые удовольствия домашней жизни — завтрак с женой, любование заходом солнца, возможность подняться посреди ночи и пошлепать босиком в теплую ванную комнату — порождали вспышки радости, граничащей с восторгом. Но эти мгновения светлой радости омрачала длинная полутень Эвереста, чей образ с течением времени слегка потускнел.
Изнывая от чувства вины, я откладывал звонок подруге Энди Харриса Фионе Макферсон и жене Роба Холла Джен Арнольд, пока они сами не позвонили мне из Новой Зеландии. Когда они позвонили, я был не в состоянии найти те слова, которые успокоили бы гнев и возмущение Фионы. Джен Арнольд во время разговора по большей части утешала меня.
Я всегда понимал, что восхождение на горные вершины — дело очень рискованное. Я признавал, что опасность является важной составляющей игры: без нее альпинизм мало чем отличался бы от сотен других пустяковых увлечений. Ведь это же так щекочет нервы — прикоснуться к тайне смерти, украдкой заглянуть за ее запретную границу. Я был твердо убежден, что альпинизм — замечательное занятие, и не вопреки, а как раз благодаря присущим ему опасностям.
Однако, пока я не побывал в Гималаях, я практически никогда не видел смерть так близко. Черт побери, ведь до отправки на Эверест я даже ни разу не был на похоронах! Смерть оставалась для меня преимущественно гипотетическим понятием, пищей для абстрактных размышлений. Так или иначе, утрата подобной наивности неизбежна, но, когда это наконец произошло, шок был усилен откровенным переизбытком смертей: в общей сложности весной 1996 года Эверест унес жизни двенадцати человек — такого количества смертей за один сезон не было с тех пор, как семьдесят пять лет назад на эту гору ступила нога первого альпиниста.
Шесть альпинистов из экспедиции Холла достигли вершины, но только двое из них — Майк Грум и я — смогли вернуться назад; четыре члена команды, с которыми я вместе смеялся, страдал от горной болезни и вел долгие задушевные беседы, лишились жизни. Мои действия, или недостаток таковых, несомненно, сыграли свою роль в гибели Энди Харриса. А в те минуты, когда Ясуко Намба умирала на Южной седловине, я находился всего в трехстах с небольшим метрах от нее; я прятался в палатке, безучастный к ее страданиям, и беспокоился только о том, как спастись самому. Пятно позора, оставшееся у меня на душе, было не из тех, что смываются за несколько месяцев переживаний и угрызений совести.
В конце концов я поведал о своей затянувшейся депрессии Клеву Шенингу, который жил недалеко от меня. Клев сказал, что ему тоже очень тяжело из-за потерь стольких жизней, но, в отличие от меня, у него не было «комплекса вины оставшегося в живых». «В ту ночь на седловине, — объяснил он, — я сделал все, что мог, чтобы спасти себя и людей, которые были рядом. К тому времени, когда мы вернулись к палаткам, я был абсолютно опустошен. Я обморозил роговицу в одном глазу и практически ослеп. Я страдал от переохлаждения, бредил и безудержно дрожал. Потеря Ясуко была для меня жутким горем, но я не взял на себя вину за ее смерть, потому что в душе я знал, что сделал все возможное, чтобы ее спасти. Тебе не стоит взваливать на себя такую ношу. Тогда была страшная буря. Что ты мог сделать в тех условиях, чтобы помочь ей?»
Наверное, ничего, согласился я. Но в отличие от Шенинга, у меня никогда не будет уверенности в этом. И то завидное спокойствие, с которым он рассуждал, остается для меня недостижимым.
Многие полагают, что при таких толпах неквалифицированных альпинистов, осаждавших в тот день Эверест, вероятность трагедии подобного масштаба была довольно велика. Но никто не мог представить, что экспедиция, возглавляемая Робом Холлом, окажется в центре этих событий. Холл всегда действовал жестко и с максимальной осторожностью, не делая никаких исключений. Как у всякого обязательного и методичного человека, у него имелась надежная и хорошо отлаженная система, которая, по идее, должна была уберечь от подобной катастрофы. Так что же произошло? Как можно все это объяснить — и не только родным и друзьям погибших, но и придирчивой публике?
Возможно, тут сыграло роль и самомнение Роба. Он стал таким докой в сопровождении альпинистов самого разного уровня, что, наверное, слегка зазнался. Холл не раз хвастливо заявлял, что мог бы довести до вершины чуть ли не любого мало-мальски подготовленного здорового человека, и, казалось бы, его успехи подтверждали это. Кроме того, он продемонстрировал замечательную способность преодолевать трудности.
Например, в 1995 году Холл и его проводники не только справились на горе с проблемами Хансена, но и спасли знаменитую французскую альпинистку Шанталь Модюи, у которой во время ее седьмого восхождения на Эверест без кислородной поддержки сильно упало давление. Модюи дошла до отметки 8750 метров, и весь путь вниз, с Южной вершины до Южной седловины, ее, по выражению Гая Коттера, пришлось тащить, «как мешок с картошкой». И когда после этой попытки взойти на вершину все вернулись живыми, Холл мог с полным правом считать, что для него практически не существовало непосильных задач на горе.
Однако до нынешнего года Холлу удивительно везло с погодой, и это могло повлиять на его бдительность. Дэвид Бришерс, совершивший более десятка гималайских экспедиций и трижды поднимавшийся на Эверест, подтверждает: «Из сезона в сезон в день восхождения Роба погода всегда стояла прекрасная. На большой высоте его ни разу не застал ураган». В действительности не было ничего необычного в том, что 10 мая начался штормовой ветер, это был вполне обычный ураган для Эвереста. Если бы он налетел двумя часами позже, то нельзя исключать, что все бы остались живы. Напротив, если бы этот ураган начался всего на час раньше, он мог бы легко погубить восемнадцать-двадцать альпинистов, и меня в том числе.
Время, несомненно, сыграло в этой трагедии такую же большую роль, как и погода, и пренебрежение фактором времени не могло пройти даром. Задержки возле провешенных перил можно было предвидеть, и не так сложно было их предотвратить. Игнорировать заранее назначенное время возвращения было непозволительно.
На задержку с возвращением в какой-то степени могло повлиять соперничество между Фишером и Холлом. Фишер до этого никогда не водил группы на Эверест. Как бизнесмен, он был вынужден стремиться к успеху. У него была чрезвычайно важная причина довести клиентов до вершины, особенно таких знаменитостей, как Сэнди Хилл Питтман.
Аналогичным образом, бизнесу Холла очень повредило бы, если бы он потерпел неудачу в 1996 году, после того, как в 1995 году ему не удалось поднять на вершину ни одного человека из группы. Вероятный успех Фишера на горе только обострял ситуацию. Скотт был обаятельным человеком, и Джейн Бромет усиленно этим спекулировала. Фишер изо всех сил старался урвать кусок пирога у Холла, и тот понимал это. При этих обстоятельствах перспектива повернуть своих клиентов назад, тогда как клиенты его соперника продолжали двигаться к вершине, была для Холла достаточно неприятной.
Учитывая, что Холл, Фишер и все остальные были вынуждены принимать решение, находясь в заторможенном состоянии кислородного голодания, об их действиях нельзя судить слишком строго. Размышляя, как могла случиться эта трагедия, необходимо помнить, что сохранить ясность мышления на высоте 8800 метров совершенно невозможно.
Легко быть мудрым задним числом. Шокированные количеством жертв, критики сразу же предложили принять ряд мер, позволяющих избежать подобных катастроф в будущем. Было предложено, например, ввести на Эвересте стандартное соотношение числа проводников и клиентов «один к одному». То есть каждый клиент поднимался бы в сопровождении персонального проводника и шел бы все время в связке с ним.
Возможно, простейшим способом уменьшения потерь в будущем стал бы запрет на использование баллонов с кислородом, за исключением случаев экстренной медицинской помощи. Небольшое число безрассудных смельчаков имело бы шанс погибнуть, поднимаясь на вершину без кислорода, но огромная масса низкоквалифицированных альпинистов была бы вынуждена из-за своих ограниченных физических возможностей поворачивать назад, чтобы избежать серьезных проблем на большой высоте. Результатом такого кислородного регулирования стало бы выгодное уменьшение захламленности и толчеи на горе, так как значительно меньше людей предпринимало бы попытки восхождения на Эверест, зная, что кислородная поддержка отсутствует.
Но работа проводника на Эвересте является слабо регулируемым бизнесом, которым управляют бюрократы, неспособные оценить ни квалификацию проводника, ни способности клиента. Кроме того, оба государства, контролирующие доступ к вершине, — Непал и Китай — ошеломляюще бедны. Отчаянно нуждаясь в твердой валюте, правительства этих стран заинтересованы в выдаче как можно большего количества дорогих разрешений на восхождение, поэтому маловероятно, чтобы эти правительства пожелали принимать меры, значительно ограничивающие их доходы.
Анализ случившегося на Эвересте — занятие весьма полезное, такой анализ мог бы в определенных случаях предотвратить гибель альпинистов при спуске с вершины. Хочется верить, что детальное обсуждение трагических событий 1996 года действительно поможет в дальнейшем сократить количество жертв.
Однако побуждение составить перечень многочисленных грубых промахов, с тем чтобы потом «учиться на ошибках», является по большей части упражнением в самообмане. Если вы сможете убедить себя в том, что Роб Холл погиб потому, что совершил ряд глупых ошибок, и что вы слишком умны, чтобы повторить те же ошибки, то тем легче будет вам предпринять попытку восхождения на Эверест, отбросив неоспоримые доказательства того, что так поступать неразумно.
В действительности, смертельный исход экспедиции 1996 года был во многих отношениях делом обычным, это случалось и прежде. И хотя в тот весенний альпинистский сезон на Эвересте погибло рекордное число людей, все же 12 погибших — это только 3 процента от общего числа альпинистов (398), которые поднимались в тот год выше базового лагеря. Фактически, это даже немного ниже среднего показателя (3,3 процента), учитывающего все годы покорения Эвереста. А можно посмотреть на это еще и с такой точки зрения: с 1921 года по май 1996 погибло 144 человека, а на вершину поднимались 630 раз — отношение один к четырем. Последней весной 12 альпинистов погибло и 84 достигли вершины — отношение один к семи. Если сравнить эти цифры, то окажется, что на самом деле 1996 год был менее опасным, чем среднестатистический год на Эвересте.
По правде говоря, восхождение на Эверест всегда было чрезвычайно опасным предприятием и, несомненно, будет таким всегда, независимо от того, будут ли в нем участвовать неофиты Гималаев, ведомые проводниками, или альпинисты мирового уровня. Стоит напомнить, что до того, как гора потребовала жизни Холла и Фишера, она уничтожила целый корпус альпинистской элиты, включая Питера Бордмена, Джо Таскера, Марти Хои, Джейка Бритенбаха, Мика Берка, Мишеля Парментье, Роджера Маршалла, Рея Дженета, а также Джорджа Ли Мэллори.
Находясь в 1996 году под присмотром проводников, я быстро понял, что лишь некоторые клиенты на горе (включая меня) верно оценивали степень риска, с которым мы столкнулись: выше 7600 метров жизнь человека висит на тонком волоске. Поэтому необходимо всегда помнить, что когда что-то непредвиденное происходит на большой высоте в Зоне смерти, а рано или поздно такое случается, то даже самые сильные проводники на свете не всегда могут спасти жизнь клиента. Да и события 1996 года показали, что сильнейшие в мире проводники порой бессильны спасти даже собственную жизнь. Четверо моих товарищей по команде погибли не потому, что система Роба Холла была ошибочной, — на самом деле ни у кого не было лучшей системы, просто Эверест имеет свою систему — уничтожать с невиданным размахом.
Занимаясь подробным разбором происшедшего, легко упустить из виду тот факт, что альпинизм не был и никогда не будет безопасным, предсказуемым, укладывающимся в рамки строгих правил занятием. В альпинизме рискованные действия идеализируются: это спорт, самыми знаменитыми представителями которого всегда становились те, кто попадал в очень сложные переделки и умудрялся выходить из них победителем. Альпинисты как класс не отличаются избытком благоразумия. И необходимо понимать, что на Эвересте альпинисты попадают в особую ситуацию: как показывает история, когда предоставляется шанс достичь наивысшей точки планеты, люди удивительно быстро прекращают здраво мыслить. Спустя тридцать три года после своего восхождения на гору по Западному гребню Том Хорнбейн предостерегает: «В конечном счете то, что случилось на Эвересте в этом сезоне, несомненно случится снова».
Не надо далеко ходить, чтобы убедиться, что урок, который Эверест преподал нам 10 мая, не пошел впрок — достаточно только взглянуть, как развивались события на горе в последующие две-три недели.
17 мая, через два дня после того, как команда Холла покинула базовый лагерь, двое альпинистов — австриец Рейнхард Власич и его товарищ по команде из Венгрии, без кислородной поддержки поднимаясь на гору со стороны Тибета, достигли высотного лагеря, расположенного на Северо-восточном гребне, на высоте 8300 метров. Там они разместились в палатке, покинутой неудавшейся ладакхской экспедицией. На следующее утро Власич пожаловался, что чувствует себя плохо, и тут же потерял сознание. Врач из Норвегии, который оказался поблизости, определил, что австриец пострадал одновременно от отека легких и мозга. Несмотря на то, что доктор использовал при лечении кислород и необходимые медикаменты, к полуночи Власич скончался.
Тем временем на непальской стороне Эвереста экспедиция IMAX, возглавляемая Дэвидом Бришерсом, перегруппировалась, учитывая вновь сложившиеся обстоятельства. С тех пор как в проект фильма об Эвересте было инвестировано пять с половиной миллионов долларов, у членов команды появилось огромное желание остаться на горе и предпринять попытку восхождения. С Бришерсом, Эдом Вистурсом и Робертом Шауэром они, вне всякого сомнения, были сильнейшей и наиболее компетентной командой на горе. И несмотря на то, что эта команда отдала половину своих кислородных баллонов спасателям и терпящим бедствие альпинистам, они смогли раздобыть достаточное количество кислорода у экспедиций, покидающих гору, и тем самым восполнили большую часть того, что потеряли.
10 мая, когда стряслась беда, Пола Бартон Вистурс, жена Эда и одновременно менеджер команды IMAX в базовом лагере, дежурила у радио. Она была в дружеских отношениях и с Холлом, и с Фишером, и случившееся потрясло ее. Пола считала, что после такой ужасающей трагедии для команды IMAX было бы естественно свернуть палатки и уехать домой. Потом она перехватила радиоразговор между Бришерсом и еще одним альпинистом. В этом разговоре лидер команды IMAX спокойно заявил, что его команда намерена немного передохнуть в базовом лагере и двинуться на штурм вершины.
«После всего, что случилось, я не могла поверить, что они на самом деле решили идти на вершину, — признается Пола. — Когда я услышала по радио этот разговор, я даже растерялась». Она была так расстроена, что ушла на пять дней из базового лагеря вниз, в Тхъянгбоче, чтобы прийти в себя.
В среду, 22 мая, команда IMAX достигла Южной седловины и ночью того же дня двинулась к вершине. Погода стояла прекрасная. Эд Вистурс, у которого была главная роль в фильме, достиг вершины в четверг утром, в 11:00, не пользуясь кислородной поддержкой[60].
Через двадцать минут на вершину поднялся Бришерс, за ним последовали Арасельи Сегарра, Роберт Шауэр и шерп Джемлинг Норгей, сын первопроходца Эвереста Тенцинга Норгея; Джемлинг был девятым из семейства Норгеев, поднявшимся на вершину Эвереста. Говорят, что в тот день вершины достигли шестнадцать альпинистов, и среди них швед Геран Кропп, приехавший из Стокгольма в Непал на своем велосипеде, а также шерп Энг Рита, для которого это был десятый подъем на вершину Эвереста.
Совершая восхождение, Вистурс миновал застывшие тела Фишера и Холла. «И жена Фишера — Джин, и жена Холла — Джен, попросили меня принести для них что-нибудь из личных вещей погибших, — рассказывает, смущаясь, Вистурс. — Я знал, что у Скотта на шее висело его обручальное кольцо, и мне хотелось принести его Джинни, но я не мог себя заставить приблизиться к его телу. У меня просто не нашлось для этого сил». Вместо того чтобы снимать с него какие-то вещи на память, Вистурс, уже спускаясь вниз, посидел несколько минут в одиночестве рядом с Фишером. «Эй, Скотт, как ты там? — грустно спрашивал Эд своего товарища. — Что случилось, старик?»
В пятницу после обеда, 24 мая, когда команда IMAX спускалась из четвертого лагеря во второй, она столкнулась на Желтой Ленте с остатками южноафриканской команды — Иэном Вудалом, Кэти О’Доуд, Брюсом Херродом и четырьмя шерпами. Эта группа двигалась на Южную седловину, чтобы оттуда попытаться штурмовать вершину. Бришерс вспоминает: «Брюс был полон сил и выглядел хорошо. Он крепко пожал мне руку, поздравил нас, сказал, что чувствует себя замечательно. Через полчаса после встречи с Брюсом мы встретились с Иэном и Кети, в изнеможении повисших на своих ледорубах. Они выглядели ужасно».
«Я притормозил, чтобы побыть немного с ними, — продолжает Бришерс. — Я знал, что они были совсем неопытны, поэтому сказал им: „Пожалуйста, будьте осторожны. Вы видели, что произошло наверху в начале этого месяца. Учтите, подъем на вершину — это легкая часть задачи, самое трудное — спуститься вниз“».
Южноафриканцы отправились на вершину той же ночью. О’Доуд и Вудал ушли из палаток через двадцать минут после полуночи в сопровождении шерпов Пембы Тенди, Энга Дорджа и Джангбу, которые несли для них кислород.
Херрод, по всей видимости, покинул палатку через несколько минут после основной группы, но разрыв между ним и остальными увеличивался на протяжении всего подъема. В субботу, 25 мая, в 9:50 утра Вудал позвонил Патрику Конрою, оператору, дежурившему у радио в базовом лагере, чтобы сообщить, что он находится на вершине вместе с Пембой и что О’Доуд с Энгом Дорджем и Джангбу должны прибыть на вершину через пятнадцать минут. Вудал сообщил, что Херрод, который шел без радио, был где-то внизу, но где именно, Вудал не знал.
Херрод, которого я несколько раз встречал на горе, был нескладным, но дружелюбным тридцатисемилетним мужчиной. Несмотря на то, что раньше он не имел опыта восхождений на большие высоты, Херрод был компетентным альпинистом, он восемнадцать месяцев отработал в студеных пустынях Антарктики в должности геофизика и был наиболее подготовленным альпинистом в команде южноафриканцев. С 1988 года Херрод очень много трудился, чтобы попасть на Эверест в качестве нештатного фотографа. Он лелеял надежду, что восхождение на вершину станет хорошей рекламой и поспособствует его карьере.
Так получилось, что, когда Вудал и О’Доуд были на вершине, Херрод все еще находился далеко внизу, с трудом, чрезвычайно медленно продвигаясь вверх в полном одиночестве по Юго-восточному гребню. Около 12:30 пополудни он разминулся с Вудалом, О’Доуд и тремя шерпами, которые спускались с вершины. Энг Дордж отдал Херроду радио и объяснил ему, где припрятаны запасные кислородные баллоны. Затем Херрод в одиночку продолжил свой путь наверх. Он дошел до вершины, когда уже было чуть больше 17:00, на семь часов позже своих товарищей по команде. Вудал и О’Доуд к тому времени уже вернулись в свои палатки на Южной седловине.
Совершенно случайно, в то самое время, когда Херрод связался по радио с базовым лагерем, чтобы сообщить, что он находится на вершине, его подружка, Сью Томпсон, позвонила из своей лондонской квартиры Патрику Конрою, дежурившему у спутникового телефона, установленного в базовом лагере. «Когда Патрик сказал мне, что Брюс находится на вершине, — вспоминает Томпсон, — я сказала: „Черт, он не должен быть на вершине так поздно, уже пятнадцать минут шестого! Мне это не нравится“».
Минутой позже Конрой установил соединение между Томпсон и Херродом, находящимся на вершине Эвереста. «По разговору было понятно, что Брюс мыслил вполне разумно, — продолжает вспоминать Томпсон. — Он осознавал, что подъем занял у него слишком много времени, но говорил он настолько нормально, насколько можно говорить на такой высоте, сдвинув для разговора кислородную маску. Он даже не казался особенно запыхавшимся».
Тем не менее Херроду понадобилось семнадцать часов, чтобы подняться с Южной седловины на вершину. И хотя ветер был не сильный, вершина горы была затянута облаками, а темнота надвигалась очень быстро. Херрод находился на крыше мира в полном одиночестве, он был чрезмерно изнурен, а к тому же у него закончился или должен был вот-вот закончиться кислород. «Это было безумием — находиться на вершине так поздно, да еще и в одиночестве, — говорит его бывший товарищ по команде Энди де Клерк. — Это просто невозможно себе представить».
Херрод находился на Южной седловине с вечера 9 мая до 12 мая. Он испытал на себе свирепость того урагана, слышал по радио отчаянные призывы о помощи, видел Бека Уэзерса, искалеченного ужасными обморожениями. 25 мая, начав свой подъем на вершину, Херрод прошел мимо трупа Скотта Фишера, а несколько часов спустя, на Южной вершине, он должен был переступить через безжизненные останки Роба Холла. Наверное, вид этих тел не произвел сильного впечатления на Херрода — несмотря на очень медленный темп восхождения и вопреки позднему времени, он упорно шел к вершине.
После его сообщения с вершины в 17:15 Херрод больше не выходил на связь. «Мы сидели в четвертом лагере у включенного радио, ожидая Херрода, — объясняла О’Доуд в интервью, опубликованном в Йоханнесбургском «Mail & Guardian». — Мы ужасно устали, и в конце концов сон свалил нас с ног. Когда я проснулась на следующий день около пяти утра, а Херрод так и не вышел на связь, я поняла, что мы его потеряли».
Брюс Херрод был двенадцатым в списке погибших в этом сезоне.

К началу страницы

Эпилог. СИЭТЛ.

(20 ноября 1996 года. 80 метров)

Теперь я мечтаю о нежном прикосновении женщины, о птичьем пении, о запахе земли, растертой в ладонях, о бриллиантовой зелени растений, которые я буду старательно растить. Сейчас я в поисках участка земли, чтобы купить его и населить оленями, дикими кабанами и птицами, вырастить тополя и платаны, устроить пруд, чтобы туда прилетали утки и чтобы в лучах заходящего солнца рыбы в погоне за насекомыми нарушали водную гладь пруда. В том лесу будут тропинки, и мы с тобой потеряемся в мягких изгибах и складках ландшафта. Мы выйдем к кромке воды и ляжем на траву, а какая-нибудь маленькая, скромная деталь пейзажа промолвит — ЭТО РЕАЛЬНЫЙ МИР, ДЕТКА, И ВСЕ МЫ ПРИНАДЛЕЖИМ ЕМУ.
Чарльз Боуден «Кровавая орхидея»

Несколько человек из тех, что были на Эвересте в прошлом мае, рассказали мне, что смогли прийти в норму после трагедии. В середине ноября я получил письмо от Лу Кейсишка, в котором он писал:
Мне потребовалось несколько месяцев, чтобы начать видеть будущее в светлых тонах. Что было, то было. Эверест был наихудшим опытом в моей жизни. Но все это осталось позади. Жизнь не стоит на месте, и сейчас я сосредоточиваюсь на позитивном. Я понял несколько важных истин о своей жизни и о жизни других людей. Я чувствую, что сейчас в моей жизни есть четкая перспектива. Сегодня я вижу вещи такими, какими никогда раньше их не видел.
Лу только что вернулся с уик-энда, который провел вместе с Беком Уэзерсом в Далласе. После эвакуации с Западного цирка Беку ампутировали правую руку ниже локтя. Все пальцы на левой руке были удалены. Нос тоже был ампутирован, а потом его реконструировали из тканей уха и лба. Лу размышляет:
Визит к Беку был и грустным, и жизнеутверждающим. Больно видеть Бека таким: сделанный заново нос, шрамы на лице, утраченная трудоспособность. Бек был в растерянности, он не знал, сможет ли вновь заниматься медициной и подобными вещами. Но тем более замечательно было увидеть, как человек может принять все это и быть готовым снова вернуться к жизни. Он не сдается. Он будет победителем. Обо всех Бек говорит только хорошее. Он никого не винит. Ты можешь не разделять его политические взгляды, но ты поймешь мою гордость, которую я испытал, наблюдая, как Бек обходится своими покалеченными руками. Когда-нибудь придет день, который вернет Бека к активной жизни.
То, что Бек, Лу и другие оказались в состоянии увидеть положительную сторону во всем происшедшем, ободрило меня и в то же время вызвало зависть. Может быть, когда пройдет больше времени, я тоже смогу увидеть в тех событиях что-то хорошее, а не только непосильные страдания, но сейчас я не в состоянии это сделать.
Я пишу эти слова по прошествии шести месяцев с момента моего возвращения из Непала, и каждый божий день я не мог не вспоминать об Эвересте, лишь два-три часа в день он не заполонял мои мысли. Передышки не было даже во сне: образы сцен восхождения и последовавших событий продолжали проникать в мои сновидения.
После того как моя статья об экспедиции была опубликована в сентябрьском номере журнала «Outside», издательство получило необычайно много писем, комментировавших эту статью. Многие респонденты выражали поддержку и симпатию тем из нас, кто вернулся, но было также и множество колких и критических слов в наш адрес. Например, юрист из Флориды заявил:
Все, что я могу сказать, так это то, что согласен с мистером Кракауэром, когда он говорит: «Мои действия — или отсутствие действий — сыграли очевидную роль в смерти Энди Харриса». Я также согласен с ним, когда он заявляет: «[Он находился на расстоянии] каких-то 350 ярдов, лежал в палатке, не предпринимая абсолютно ничего…» Я не представляю, как он может жить с этим.
Самые сердитые письма, и читать их было тяжелее всего, пришли от родственников погибших. Сестра Скотта Фишера, Лиза Фишер-Лукенбах, написала:
Судя по написанному, ВАМ теперь несомненно кажется, что вы обладаете сверхспособностью знать, что именно происходило в умах и сердцах каждого участника экспедиции. Сейчас, вернувшись домой живым и в добром здравии, ВЫ вершите суд над остальными, подвергая анализу особенности их характеров, намерения, поступки и мотивацию этих поступков. Вы изложили свое мнение о том, как следовало бы поступать проводникам, шерпам и клиентам, и высокомерно предъявили им обвинение в неправильных действиях. И кто же огласил этот обвинительный акт? Тот самый Джон Кракауэр, который, уразумев, что надвигается гибельный ураган, спрятался в палатке, чтобы спасти свою собственную шкуру…
Если почитать то, что Вы пишете, то может показаться, что Вы ЗНАЕТЕ ВСЕ. Однажды Вы уже ошиблись в своих ИЗМЫШЛЕНИЯХ по поводу того, что случилось с Энди Харрисом, и этим причинили много горя и боли его семье и друзьям. А теперь Вы испортили репутацию Лопсангу, распространяя свои сплетни о нем.
Читая статью, я вижу, что это ВАШЕ СОБСТВЕННОЕ эго неистово пытается понять смысл того, что произошло. Но никакой анализ ситуаций, критические разборки, суждения и построение гипотез не принесут того душевного покоя, к которому Вы так стремитесь. Ответов нет. Неправых нет. Никто не виноват. Каждый делал все, что мог, исходя из реалий ситуации, с учетом времени и места происходящего. Никто не хотел причинить вред никому другому. Никто не хотел умирать.
Это официальное письмо особенно сильно расстроило меня: я получил его вскоре после того, как узнал, что к списку жертв добавился Лопсанг Джангбу. В августе, после окончания сезона дождей в Гималаях, Лопсанг вернулся на Эверест, чтобы повести наверх через Южную седловину и Юго-восточный гребень клиентов из Японии. 25 сентября, когда они поднимались из третьего в четвертый лагерь, чтобы начать штурм вершины, Лопсанга, еще одного шерпа и французского альпиниста накрыла лавина и смела их вниз со стены Лхоцзе. Все трое погибли. У Лопсанга остались в Катманду молодая жена и двухмесячный ребенок.
Кроме этой печальной новости были и другие. 17 мая, отдохнув всего два дня в базовом лагере после спуска с Эвереста, Анатолий Букреев совершил одиночное восхождение на вершину Лхоцзе. «Я устал, — признался он мне, — но пойду ради Скотта». Продолжая свою эпопею по покорению всех четырнадцати восьмитысячников, в сентябре того же года Букреев отправился на Тибет и поднялся на вершину Чо-Ойю, а потом на вершину Шиша-Пангма. А в середине ноября, во время своей поездки домой в Казахстан, Анатолий попал в автокатастрофу. Водитель автобуса, потерпевшего аварию, погиб, а Анатолий получил серьезную травму головы и опасное повреждение одного глаза.
14 октября 1996 года, когда южноафриканцы проводили в Интернете дискуссию об Эвересте, там появилось следующее послание:
Я шерп и сирота. Мой отец погиб на ледопаде Кхумбу во время доставки груза для экспедиции, когда ему было далеко за шестьдесят. Моя мать умерла в окрестностях Фериче, ее сердце не выдержало той тяжести, которую она взвалила на себя, когда несла груз для экспедиции в 1970 году. Трое детей в нашей семье умерли по различным причинам, меня и мою сестру послали на воспитание в США и Европу. Я никогда не вернусь на свою Родину, потому что испытываю к ней отвращение. Мои предки пришли в регион Кхумбу из долины, спасаясь от преследования. Здесь они нашли убежище в тени Сагарматхи, «Богини Матери Земли». Можно было ожидать, что они будут защищать эту святыню от посторонних.
Но мой народ избрал другой путь. Он помог чужестранцам пробраться к священной горе, надругаться над ней и, поднявшись на ее вершину, бахвалиться победой и осквернять самое ее сердце. Некоторые из них принесли себя в жертву, другие смогли спастись либо предложили взамен чужие жизни…
Поэтому я считаю, что именно шерпы виноваты в трагедии, случившейся в 1996 году на Сагарматхе. У меня нет никаких сожалений по поводу того, что я не вернусь обратно, так как я знаю, что мой народ обречен, когда есть такие богатые и высокомерные чужестранцы, которые считают, что им все дозволено в этом мире. Вспомните «Титаник». Тонет даже непотопляемое. И что значат жизни простых глупых смертных, таких, как Уэзерс, Питтман, Фишер, Лопсанг, Тенцинг, Месснер, Бонингтон, перед лицом Богини Матери? Вот почему я поклялся никогда не возвращаться домой и не быть участником этого святотатства.
По-видимому, Эверест многим отравил жизнь. Он стал причиной разрушенных отношений между людьми. Жена одного из погибших была госпитализирована с депрессией. Когда я говорил последний раз с одним из моих товарищей по команде, он сообщил, что жизнь его превратилась в хаос и что напряженная борьба с последствиями экспедиции поставила под угрозу его семейную жизнь. Он сказал, что не может сосредоточиться на работе и что посторонние люди насмехаются над ним и оскорбляют его.
Вернувшись на Манхеттен, Сэнди Питтман обнаружила, что она стала козлом отпущения для немалой части публики, разгневанной событиями на Эвересте. Журнал «Vanity Fair» опубликовал испепеляющую статью о ней в своем августовском выпуске. Команда телерепортеров из бульварной телепрограммы устроила ей засаду возле дома. Писатель Христофер Бакли использовал несчастья Питтман, случившиеся с ней на большой высоте, в качестве темы для анекдотов на последней странице журнала «The New Yorker». Осенью дела пошли еще хуже: обливаясь слезами, Питтман призналась другу, что ее сын был осмеян и подвергнут остракизму одноклассниками в элитной частной школе, где он учится. Яркая вспышка гнева общественности в связи с событиями на Эвересте и тот факт, что так много этого гнева было направлено именно на нее, были совершенно неожиданными для Питтман и полностью ее измотали.
Что же касается Нила Бейдлмана, который спас жизнь пяти клиентам, сопровождая их на спуске с горы, то ему до сих пор не дает покоя гибель альпинистов, которую он был не в состоянии предотвратить, гибель даже тех клиентов, которые не были членами его команды и за которых он официально не нес никакой ответственности.
Я говорил с Бейдлманом после того, как мы оба акклиматизировались в своей привычной домашней обстановке. Нил вспоминал о чувствах, одолевавших его на Южной седловине, когда он со своей группой попал в ужасный ураган и отчаянно пытался довести всех живыми. «Как только небо прояснилось достаточно для того, чтобы мы поняли, где находится лагерь, — рассказывал он, — мне словно что-то подсказало, что это затишье ненадолго и надо торопиться. Я орал на каждого, чтобы заставить их двигаться, но вскоре стало ясно, что у некоторых просто не осталось сил, чтобы идти или даже встать на ноги.
Люди плакали. Я слышал, как кто-то кричал: „Не дайте мне умереть здесь!“ Было ясно: сейчас или никогда. Я попытался поставить на ноги Ясуко. Она ухватилась за мою руку, но была слишком ослаблена, чтобы подняться с колен. Я начал идти и тащить ее, но через пару шагов она разжала свою руку и свалилась наземь. Я продолжал идти. Кто-то должен был дойти до палаток и позвать на помощь, иначе погибли бы все».
Бейдлман задумался. «Но Ясуко не выходит у меня из головы, — тихо проговорил он после паузы. — Она была такая хрупкая. Я все еще чувствую, как ее пальцы скользят по моей руке и потом отпускают эту руку. Я даже не обернулся, чтобы посмотреть на нее».

К началу страницы

От автора

Моя статья в журнале «Outside» рассердила некоторых упоминавшихся в ней людей и причинила боль кое-кому из друзей и родственников погибших на Эвересте. Я искренне сожалею об этом — в мои намерения не входило навредить кому бы то ни было. Целью журнальной статьи, и еще в большей степени этой книги, было рассказать о случившемся на горе настолько точно и честно, насколько это возможно, и сделать это с большим сочувствием и уважением. Я совершенно уверен в том, что эта история должна быть предана огласке. Очевидно, не все согласны с такой постановкой вопроса, поэтому я приношу свои извинения тем, кого ранили мои слова.
В дополнение к сказанному, мне хотелось бы выразить искреннее сочуствие Фионе Макферсон, Рону Харрису, Мэри Харрис, Дэвиду Харрису, Джен Арнольд, Саре Арнольд, Эдди Холлу, Милли Холл, Джейм Хансен, Энджи Хансен, Баду Хансену, Тому Хансену, Стиву Хансену, Диане Хансен, Карен-Мари Роше, Кеничи Намбе, Джин Прайс, Энди Фишер-Прайсу, Кети Роз Фишер-Прайс, Джени Фишер, Ширли Фишер, Лизе Фишер-Лукенбах, Ронде Фишер Салерно, Сью Томпсону и шерпу Нгавангу Сая Кая.
Собирая материалы для этой книги, я получил помощь, размеры которой трудно оценить, от многих людей, но особой благодарности заслуживают Линда Мариам Мур и Дэвид С. Робертс. Не только за их профессиональные, критические советы к этой книге, но также и за то, что без их поддержки и поощрения я никогда бы не сделал писательский труд делом своей жизни.
Я благодарен за доброе, дружеское отношение ко мне на Эвересте Каролины Маккензи, Хелен Уилтон, Майка Грума, Энга Дорджа, Лхакпы Чхири, Чхонгбы, Энга Тшеринга, Ками, Тенцинга, Ариты, Чулдума, Нгаванга Норбы, Пембы, Тенди, Бека Уэзерса, Стюарта Хатчисона, Фрэнка Фишбека, Лу Кейсишка, Джона Таска, Гая Коттера, Нэнси Хатчисон, Сьюзен Аллен, Анатолия Букреева, Нила Бейдлмана, Джен Бромет, Ингрид Хант, Нгимы Кале, Сэнди Хилл Питтман, Шарлотты Фокс, Тима Мэдсена, Пита Шенинга, Клева Шенинга, Лин Гаммельгард, Мартина Адамса, Дейла Круза, Дэвида Бришерса, Роберта Шауэра, Эда Вистурса, Полы Вистурс, Лиз Кохен, Арасельи Сегарры, Сумаи Цузуки, Лауры Зиммер, Джима Литча, Питера Этанса, Тодда Берлесона, Скотта Дасни, Брента Бишопа, Энди де Клерка, Эда Фебруэри, Кэти О’Доуд, Дешун Дизел, Александрины Годен, Филипа Вудала, Макалу-Го, Кена Кемлера, Чарли Корфилда, Беки Джонстон, Джима Уильямса, Мэла Даффа, Майка Трумена, Майкла Бернса, Хенрика Йессена Хансена, Вейкку Густафсона, Генри Тодда, Марка Фетцлера, Рэя Дора, Герана Кроппа, Дейва Хидлстона, Криса Джиллет, Дена Мазура, Джонатана Пратта и Шанталь Модюи.
Я очень благодарен моим бесподобным редакторам издательства Villard Books /Random House Дэвиду Розенталю и Рус Фесич. Кроме того, выражаю благодарность Адаму Розбергу, Анник Лафардж, Дену Ремберту, Диане Фрост, Кирстен Раймонд, Дженнифер Вебб, Мелиссе Милстен, Деннис Амброуз, Бонни Томпсону, Браяну Мак’Лендону, Бэсу Томасу, Каролине Каннингем, Диане Рассел, Кети Михан и Сюзане Викхэм, а также Рэнди Роклиффу, создавшему замечательные иллюстрации.
Эта книга была написана по заданию журнала «Outside». Особой благодарности заслуживают Марк Брайант, обладающий незаурядным умом и чуткостью и редактирующий мои работы вот уже пятнадцать лет; а также Ларри Барк, который занимается изданием моих работ даже дольше, чем Брайант. Кроме того, свой вклад в создание моей книги об Эвересте внесли Брэд Ветцлер, Джон Алдерман, Кети Арнольд, Джон Таймен, Сью Кэзи, Грег Клиборн, Хэмптон Сайдес, Аманда Стьюэрмер, Лорин Вернер, Сью Смит, Крикет Ленджел, Лоли Меррелл, Стефани Грегори, Лаура Хохнхолд, Адам Горовиц, Джон Галвин, Адам Хикс, Элизабет Рэнд, Крис Чмайрид, Скотт Пармали, Ким Гаттон и Скотт Мэтью.
Я в долгу перед Джоном Вейром, моим великолепным агентом. Благодарю также Дэвида Скенстеда и Питера Бодди из американского посольства в Катманду, Лизу Чоигъял из фирмы «Тигры гор», а также Дипака Ламу из «Опыта трэкинга в нетронутых местах» за оказание помощи после трагедии.
За поддержку, гостеприимство, дружбу, информацию и мудрые советы мои благодарности Тому Хорнбейну, Биллу Аткинсону, Маделине Дэвид, Стиву Гайпу, Дону Петерсону, Марте Конгсгаард, Питеру Гольдману, Ребекке Роу, Кейс Марк Джонсон, Джиму Клашу, Муни Наките, Хелен Трумэн, Стиву Свенсону, Конраду Анкеру, Алексу Лоу, Колин Гриссом, Кити Калхоум, Питеру Хаккету, Дэвиду Шлиму, Броуни Шену, Мишелю Чесслеру, Марион Бойд, Грэму Нельсону, Стефену П. Мартину, Яне Тренел, Эду Уарду, Шерон Робертс, Мэтт Хейл, Роману Дайелу, Пегги Дайел, Стиву Роттлеру, Дэвиду Трайону, Деборе Шау, Нику Миллеру, Дену Каузорну, Грегу Коллуму, Дейву Джонсу, Френу Каулу, Дилли Хавлису, Ли Джозефу, Пет Джозеф, Пайрет Вогт, Паулю Вогту, Дэвиду Кьюмену, Тиму Кахилу, Паулю Зероксу, Чарли Боудену, Алисон Левис, Барбаре Детеринг, Лизе Андерхегген-Лиф, Хелен Форби и Хиди Байе.
Мне всячески помогали мои коллеги, писатели и журналисты Элизабет Хоули, Мишель Кеннеди, Уолт Ансуорт, Сью Парк, Дайл Сейтц, Кейт МакМиллан, Кен Оуэн, Кен Вернон, Майк Лоу, Кейт Джеймс, Девид Бересфорд, Грег Чаилд, Брюс Баркотт, Питер Поттерфилд, Стен Армингтон, Дженнет Конант, Ричард Коупер, Брайан Блессед, Джефф Смут, Патрик Морроу, Джон Колми, Минакши Гангули, Дженифер Меттос, Симон Робинсон, Дэвид Ван Бьема, Джерри Адлер, Род Нордленд, Тони Клифтон, Патриция Робертс, Дэвид Гейтс, Сузан Миллер, Питер Уилкинсон, Клаудия Гленн Доулинг, Стив Крофт, Джоанна Кауфман, Хоуви Мастерс, Форрест Севьер, Том Брокау, Одри Солкед, Лаесл Кларк, Джефф Херр, Джим Курран, Алекс Хирд и Лиза Чейз.

К началу страницы

Примечание

  1. В этот список вошли не все альпинисты, присутствовавшие на горе Эверест весной 1996 года
  2. Западный цирк (The Western Cwm) был назван так Джорджем Мэллори, который впервые увидел его во время первой экспедиции на Эверест, в 1921 году, со стороны Лхо-Ла, высокогорного перевала на границе Непала и Тибета. Cwm (произносится «кум») — слово уэльского происхождения, обозначающее долину или цирк. 
  3. Ледниковые цирки — это чашеобразные углубления в привершинной части гор, в которых скапливается снег, затем превращающийся в лед. — Прим. перев.
  4. Лейк-Дистрикт — географическая область на северо-западе Англии. — Прим. перев.
  5. Имеются в виду так называемые «Семь вершин» — высочайшие точки каждого из семи континентов: Эверест, 8848 метров (Азия); Аконкагуа, 6960 метров (Южная Америка); Мак-Кинли (известная также как Денали), 6193 метра (Северная Америка); Килиманджаро, 5895 метров (Африка); Эльбрус, 5642 метра (Европа); массив Винсон, 5140 метров (Антарктида); Косцюшко, 2230 метров (Австралия). После того как Дик Басс одолел Семь вершин, канадский альпинист Патрик Морроу принялся доказывать, что поскольку в состав Австралии входит Океания, то наивысшей точкой этого континента следует считать не гору Косцюшко, а гораздо более труднодоступную вершину — Пирамиду Карстенса, расположенную в индонезийской провинции Ириан-Барат (ее высота 5040 метров). То есть, с его точки зрения, первым покорителем Семи вершин является не Дик Басс, а он, Патрик Морроу. Не один критик концепции Семи вершин утверждал, что гораздо более сложным делом, чем покорение высочайших пиков семи континентов, может стать восхождение на вторые по высоте пики каждого континента, среди которых наверняка найдется две-три крайне труднодоступные вершины.
  6. Рейнир — вулкан высотой 4392 м на территории штата Вашингтон, США. — Прим. перев. 
  7. Дику Бассу потребовалось четыре года, чтобы подняться на эти семь вершин. 
  8. Саг’б (сагиб)  — почтительное обращение к европейцам на Востоке. В период британского правления в Индии это слово использовалось исключительно при обращении к белокожим чиновникам. — Прим. перев. 
  9. Лоджия — ночлег для путешественников. В регионе Эвереста это обычно одно-двухэтажная деревянная постройка барачного типа, где есть общая столовая с печкой-буржуйкой в центре и ряд неотапливаемых спален без всяких удобств. — Прим. перев.
  10. Чортен — религиозный монумент, обычно сделанный из камня и зачастую содержащий внутри священную реликвию; второе название — ступа.
  11. Мани — это небольшие плоские камни, с тщательно вырезанными санскритскими символами, обозначающими мантру тибетских буддистов «Ом мани падмэ хум». Эти камни складывают посредине тропы в форме продолговатой, низкой стенки мани. Буддистский протокол предписывает путешественникам всегда обходить стенку мани слева. 
  12. Строго говоря, подавляющее большинство яков, которых можно увидеть в Гималаях, фактически являются результатом скрещивания собственно яков с крупным рогатым скотом и в действительности называются дзопкьо (особи мужского пола) и дзом (особи женского пола). К тому же чистокровного яка мужского пола правильнее было бы называть пак. Однако большинству людей с Запада трудно различить этих мохнатых животных, и они называют их всех яками. 
  13. Большой энциклопедический словарь издания 2000 года сообщает, что в Непале, по состоянию на 1992 год, насчитывалось 100 тысяч шерпов. — Прим. перев. 
  14. Шерпы, в отличие от родственных им жителей Тибета, не имеют письменности, поэтому западные люди вынуждены прибегать к фонетическим соответствиям. Это привело к отсутствию единообразия в написании слов и собственных имен языка шерпов. Тхъянгбоче, например, иногда пишут как Тэнгпоче или Тянгбоче, и подобные несоответствия встречаются в написании большинства других слов языка шерпов. 
  15. Хотя жители Тибета называют вершину Джомолунгма, а жители Непала — Сагарматха, в обычном разговоре большинство шерпов называют ее Эверестом — даже между собой. 
  16. Весной 2001 года, проходя по той же тропе с группой украинских туристов и альпинистов, мы насчитали уже около тридцати таких монументов. — Прим. перев. 
  17. Киммерийский — т. е. «мрачный, темный, непроглядный», по названию мифической страны вечного мрака (в «Одиссее» Гомера), где проживали киммерийцы. — Прим. перев. 
  18. Существует четырнадцать так называемых «восьмитысячников» — гор, возвышающихся над уровнем моря более чем на 8 тысяч метров (26 246 футов). Хотя такое наименование до некоторой степени произвольно, для альпинистов восхождения на пики высотой 8000 метров неизменно остаются особо престижными. Первым, кто поднялся на все эти четырнадцать вершин, был Райнхольд Месснер; это случилось в 1986 году. К настоящему времени еще только четырем альпинистам удалось повторить этот подвиг. 
  19. Интроспекция — от латинского introspecto (смотрю внутрь), то же, что самонаблюдение, т. е. — наблюдение, объектом которого являются психические состояния и действия наблюдающее субъекта. — Прим. перев. 
  20. Тусон — город в Аризоне, США. — Прим. перев. 
  21. С того времени, как были предприняты первые попытки подъема на Эверест, большинство экспедиций — и коммерческих, и некоммерческих — в части доставки на гору большей части грузов полагается на шерпов. Но как клиенты коммерческой экспедиции с проводниками, мы вообще не несли грузов, за исключением небольшого количества личных принадлежностей, и этим мы значительно отличались от прежних, некоммерческих экспедиций. 
  22. Несмотря на то, что я использую слово «коммерческие» в отношении любых экспедиции, организованных с целью заработать деньги, не все коммерческие экспедиции предоставляют клиентам услуги проводников. Например, Мэл Дафф взимал со своих клиентов гораздо меньшую плату, чем сумма в 65 000 долларов, установленная Холлом и Фишером, и обеспечивал руководство и необходимую инфраструктуру для подъема на Эверест (еда, палатки, кислородные баллоны, провешивание веревок на маршруте, обеспечение штатом шерпов-помощников и т. д.). Но Мэл не имел намерения действовать как проводник; предполагалось, что членами его команды будут достаточно квалифицированные альпинисты, которые смогут сами благополучно подняться на Эверест и вернуться обратно. 
  23. Горак-Шеп — последнее поселение шерпов, расположенное на тропе к базовому лагерю Эвереста на высоте 5170 м, приблизительно на полпути между Лобуче и базовым лагерем. — Прим. перев.
  24. Для закрепления веревок и трапов на снежных склонах использовались метровые алюминиевые стержни, называемые кольями; когда поверхность представляла собой крепкий кристаллический лед, то применялись ледовые шурупы — полые трубки с резьбой около десяти дюймов в длину, которые ввинчивались в крепкий лед. 
  25. Несмотря на то что Ясуко пользовалась кошками и раньше, при восхождениях на Аконкагуа, Мак-Кинли, Эльбрус и Винсон, ни одно из этих восхождений либо почти, либо вовсе не включало подъемов по настоящему льду: поверхности гор в каждом из этих случаев представляли собой относительно мягкие заснеженные склоны и/или осыпи камня, похожего на гравий. 
  26. Игра слов: в английском языке выражение Ever Wrest (здесь: «Изворотливый») созвучно слову Эверест. — Прим. перев. 
  27. Сноудония — район Кембрийских гор в Великобритании, самая высокая гора — Сноудон, высотой 1085 метров. — Прим. перев. 
  28. Лейк-Дистрикт — область Камберлендских гор в Великобритании с высочайшей вершиной Скофелл-Пайк, высотой 978 метров. — Прим. перев. 
  29. От английского belay — альпинистского термина, который обозначает описанный выше способ закрепления веревки. 
  30. Софтбол — игра, подобная бейсболу, только с мячом, который больше и мягче бейсбольного. Прим. перев. 
  31. Хотя экспедиция Неби была объявлена «сольным» штурмом, он нанял восемнадцать шерпов для того, чтобы они несли его грузы, провешивали для него веревки на горе, обустраивали его лагерь и вели его на гору. 
  32. Право подниматься выше базового лагеря получали только те альпинисты, которые были перечислены в официальном разрешении и за каждого из которых было заплачено по 10 тысяч долларов. Это правило строго соблюдается, и нарушившие его лица подвергаются штрафу и изгнанию из Непала. 
  33. Не следует путать его с шерпом из команды южноафриканцев, который носит такое же имя — Энг Дордж, так же как и Пемба, Лхакпа, Энг Тшеринг, Нгаванг, Дава, Нима и Пасанг, — очень распространенные имена у шерпов; совпадение этих имен более чем у двух шерпов, ходивших на Эверест в 1996 году, послужило источником нескольких неурядиц. 
  34. Сирдар является главой шерпов. В команде Холла сирдаром в базовом лагере был Энг Тшеринг, на попечении которого находились все шерпы, занятые в экспедиции; Энг Дордж был сирдаром при подъемах на гору, он подчинялся Энгу Тшерингу и надзирал за шерпами-альпинистами, находившимися на горе выше базового лагеря. 
  35. Суть проблемы, как предполагают, в совмещении двух условий: малом количестве кислорода и высоком давлении в легочных артериях, что приводит к просачиванию жидкости в легкие через стенки артерий. 
  36. Тобогган — бесполозые сани у индейцев Северной Америки, представляющие собой несколько досок, скрепленных поперечинами и ремнями; по бокам натянута шкура или береста. Прим. перев. 
  37. Несмотря на немалую шумиху вокруг «прямых, интерактивных каналов между склонами горы Эверест и вэб-сайтами», технологические ограничения делали невозможным прямое соединение между базовым лагерем и сетью Интернета. Вместо этого корреспонденты посылали свои донесения через спутниковый телефон или факс, потом эти донесения набирались на компьютерах для размещения на вэб-сайтах редакторами в Нью-Йорке, Бостоне и Сиэтле. Электронная почта доходила до Катманду, распечатывалась, и твердые копии передавались на яках в базовый лагерь. Соответственно, все фотографии, которые попадали на вэб-сайты, сначала передавались на яках, а затем авиакурьерами в Нью-Йорк для дальнейшей передачи через Интернет. Интернетовские чат-сессии организовывались через спутниковый телефон и машинисток в Нью-Йорке. 
  38. Несколько журналов и газет ошибочно сообщили, что я был корреспондентом «Outside online. Путаница началась с того, что Джен Бромет взяла у меня интервью в базовом лагере и послала копию интервью на вэб-сайт «Outside online». Однако же я не сотрудничал с «Outside online» ни в каком качестве. Я шел на Эверест по договоренности с журналом «Outside», независимым изданием (базирующимся в Санта-Фе, штат Нью-Мехико), которое было в свободных партнерских отношениях с «Outside online» (расположенным в Сиэтле), публикуя версию журнала в Интернете. Но «Outside online» и журнал «Outside» являются настолько автономными, что я даже не знал, пока не прибыл в базовый лагерь, что «Outside Online» послал своего корреспондента на Эверест. 
  39. Жумар (известный также как механический подъемник) является устройством, размером с бумажник, которое захватывает веревку с помощью металлического кулачка. Кулачок позволяет жумару скользить вверх без помех, но зажимает веревку наглухо, когда устройство нагружено. Таким образом, подтягивая себя вверх с помощью жумара, альпинист поднимается по веревке. 
  40. Молитвенные флаги изготовляются методом оттиска на ткани и содержат священные буддистские заклинания (чаще всего это мантра «Ом мани падме хум» ), которые посылаются богу каждым взмахом флажка. Часто на молитвенных флажках в дополнение к написанным молитвам изображается крылатая лошадь; лошади в космологии шерпов являются священными существами, и считается, что они переносят молитвы на небо особенно быстро. Шерпы называют молитвенные флажки «лунг та», что переводится как «кони ветра». 
  41. Банджи-джампинг — это прыжки с большой высоты, чаще всего с моста или крана, при которых длинный, крепкий, эластичный канат обвязан вокруг щиколотки прыгуна и закреплен из мосту или кране. — Прим. перев. 
  42. Скайдайвинг — это спортивные прыжки с самолета, при которых прыгун, прежде чем открыть парашют, долгое время находится в свободном падении. — Прим. перев. 
  43. Автор ошибается, говоря о двадцатилетнем гималайском опыте Анатолия Букреева. Впервые Букреев поднялся на гималайскую вершину (Канченджангу Среднюю) в 1989 году в составе второй гималайской экспедиции СССР. Более подробно его альпинистская карьера и его взгляд на трагические события 1996 года на Эвересте описаны в книге «Восхождение»; авторы — Анатолий Букреев и Г. Вестон де Уолт (БАСК, МЦНМО, Москва 2002) — Прим. перев. 
  44. Бромет покинула базовый лагерь в середине апреля и вернулась в Сиэтл, откуда продолжала посылать в Интернет сообщения об экспедиции Фишера для журнала «Outside Online»; она полагалась на информацию, регулярно получаемую от Фишера по телефону, как на основной источник своих сообщений. 
  45. 1 галлон = 3,79 литра. — Прим. перев. 
  46. Использованные кислородные баллоны, захламлявшие Южную седловину, скопились здесь с 50-х годов. Благодаря проведению программы уборки мусора, которой положил начало в 1994 году Скотт Фишер во время экспедиции «защитников окружающей среды Сагарматхи», на седловине стало значительно меньше брошенных баллонов. Большой похвалы заслуживает член этой экспедиции по имени Брент Бишоп (сын покойного Барри Бишопа, выдающегося фотографа журнала «National Geographic», взошедшего на Эверест в 1963 году); Брент предложил весьма успешную политику поощрения, благодаря которой шерпам выплачивалась премия наличными за каждый кислородный баллон, который они приносили вниз с седловины. Среди компаний, предоставляющих услуги проводников на Эвересте, «Консультанты по приключениям» Роба Холла, «Горное безумие» Скотта Фишера и «Альпийские восхождения» Тодда Берлесона с энтузиазмом восприняли программу Бишопа, в результате чего более восьмисот кислородных баллонов были унесены с Эвереста на протяжении 1994–1996 годов. 
  47. В отряде Фишера, поднимавшемся на вершину, отсутствовали два клиента: Дэйл Круз, оставшийся в базовом лагере из-за недавнего приступа высокогорного отека мозга, и Пит Шенинг, легендарный шестидесятивосьмилетний ветеран, который принял решение не подниматься выше третьего лагеря после того, как доктора Хатчисон, Таск и Маккензи обнаружили в его кардиограмме серьезное нарушение сердечного ритма. 
  48. Большинство шерпов-альпинистов, находящихся на Эвересте в 1996 году, хотели иметь возможность подняться на вершину. Мотивы, лежавшие в основе этого желания, были так же разнообразны, как и у западных альпинистов, но по крайней мере одной отличительной чертой было желание иметь гарантированную работу — как объяснил Лопсанг: «После того как шерп поднялся на вершину Эвереста, ему легко найти работу. Каждый хочет нанять такого шерпа». 
  49. Тераи — полоса заболоченных горных равнин у южных подножий Гималаев, в Индии и Непале. Высота над уровнем моря до 900 метров. Покрыты влажными тропическими лесами (джунглями) с высоким травостоем. — Прим. перев. 
  50. Телефон совсем не работал в четвертом лагере. 
  51. Мы с Питтман обсуждали это и другие события во время семидесятиминутного телефонного разговора через шесть месяцев после возвращения с Эвереста. Отказавшись внести ясность в определенные моменты этого инцидента с подъемом в связке, она потребовала, чтобы я не цитировал ничего из нашего разговора в этой книге, и я выполнил это требование. 
  52. Радиальная кератомия является хирургической процедурой, корректирующей близорукость, при которой делается серия тончайших надрезов от наружного края роговицы к ее центру, таким образом спрямляя ее. 
  53. Хотя сильному альпинисту может потребоваться часа три, чтобы подняться на 300 метров по вертикали, в данном случае путь к палаткам пролегал по более или менее ровной поверхности, и группа была способна пройти его, может быть, за пятнадцать минут, если бы они только знали, где находятся палатки. 
  54. Когда 25 июля в Сиэтле я брал интервью у Лопсанга, то еще не знал, что он видел Харриса вечером 10 мая. Несмотря на то, что раньше я уже кратко говорил с Лопсангом несколько раз, мне не приходило в голову спросить, не встретился ли он с Харрисом на Южной вершине, потому что тогда я еще был уверен, что в 18:30 сам видел Харриса на Южной седловине, на 900 метров ниже Южной вершины. Кроме того, Гай Коттер спрашивал Лопсанга о том, не видел ли он Харриса, и по какой-то причине, возможно просто не поняв вопроса, Лопсанг в тот раз ответил, что не видел. 
  55. Рано утром следующего дня, когда я осматривал седловину в поисках Энди Харриса, я на ткнулся на слабые следы кошек Лопсанга на льду, ведущие вверх, от края стены Лхоцзе, и ошибочно принял их за следы Харриса, ведущие вниз, к стене, вот почему я подумал, что Харрис ушел за край седловины. 
  56. Я уже сообщил тогда с полной уверенностью, что видел Харриса на Южной седловине вечером 10 мая в 18:30. Когда Холл говорил, что Харрис был с ним на Южной вершине (на 1000 метров выше того места, где я, предположительно, его видел), то из-за моей ошибки большинство людей полагало, что слова Холла были просто бессвязным бормотанием крайне обессиленного гипоксией человека. 
  57. Во избежание путаницы, все время, приводимое в этой главе, соответствует непальскому, даже когда я описываю события, случившиеся в Тибете. Время в Тибете соответствует пекинскому часовому поясу, оно отличается от непальского на два часа пятнадцать минут, т. е. 6:00 утра в Непале соответствует 8:15 утра в Тибете. 
  58. В 1996 году команда Роба Холла провела положенные восемь ночей во втором лагере (6500 метров) и выше, перед тем как стартовать на вершину из базового лагеря, что является вполне типичным акклиматизационным периодом по теперешним временам. До 1990 года альпинисты обычно проводили больше времени во втором лагере и выше, включая по крайней мере одну акклиматизационную вылазку на высоту 7900 метров, перед тем как приступить к штурму вершины. Хотя цена акклиматизации на высоте 7900 метров вызывает споры (вредоносный эффект от проведения дополнительного времени на такой экстремальной высоте может свести на нет выгоды акклиматизации), сейчас ставится вопрос о том, что удлинение теперешнего акклиматизационного периода до восьми или девяти ночевок на высоте от 6400 до 7300 метров смогло бы обеспечить большую безопасность. 
  59. Набожные буддисты верят в то, что все праведные поступки зачитываются им в так называемый сонам. Когда сонам достаточно большой, это дает право его владельцу выйти из круга перерождений и вознестись навсегда из этого мира боли и страданий. 
  60. Вистурс раньше уже дважды поднимался на Эверест без кислорода, в 1990 и 1991 годах. В 1994 году он взошел на Эверест в третий раз, вместе с Робом Холлом; во время этого восхождения он пользовался кислородом, так как был там в качестве проводника к вершине и считал, что с его стороны было бы безответственно подниматься без кислорода. 
  61. Оба восхождения одиночные, бескислородные, без какой-либо поддержки носильщиков и высотных шерпов. — Прим. перев. 
  62. В декабре 1997 года, во время восхождения на гималайскую вершину Аннапурну, Анатолия Букреева и его друга, высотного кинооператора Дмитрия Соболева, смела лавина. Это произошло на высоте 6000 метров. Несмотря на усилия друзей, тела не были найдены. — Прим. перев. 




К началу страницы

Навигация по книге

Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Предисловие.
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть I (1-5).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть II (6-10).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть III (11-16).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть IV (17-21).