Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть II (6-10).

 

Навигация по книге

Джон Кракауэр В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста.Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Предисловие.
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть I (1-5).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть II (6-10).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть III (11-16).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть IV (17-21).

Глава шестая. БАЗОВЫЙ ЛАГЕРЬ ЭВЕРЕСТА

(12 апреля 1996 года. 5360 метров)

Чем более невероятна ситуация и чем выше требования, предъявляемые [к альпинисту], тем более сладок прилив крови после освобождения от всего этого напряжения. Потенциальная опасность служит только для обострения самоосознания и самоконтроля индивидуума. Возможно, это является логическим обоснованием всех рискованных видов спорта: вы намеренно повышаете планку напряжения и концентрации, чтобы очистить сознание от всего тривиального. Такие действия представляют собой модель жизни в уменьшенном масштабе, но с одной оговоркой: в отличие от вашей обыденной жизни, где ошибки, как правило, можно компенсировать или исправить путем компромиссных решений, эти ваши действия, пусть даже на краткий миг, балансируют на грани жизни и смерти.
А. Альварес «Свирепый Бог. Исследование самоубийства»

Эверест, маршрут по юго-восточному гребню.

Эверест, маршрут по юго-восточному гребню
Эверест, маршрут по юго-восточному гребню

Восхождение на Эверест является длительным, нудным процессом, похожим больше на работу над гигантским техническим проектом, чем на альпинизм, каким я знал его раньше. С учетом обслуживающих нас шерпов, команда Холла насчитывала двадцать шесть человек, и обеспечение каждого едой и кровом для поддержания хорошего самочувствия на высоте 5360 метров, в сотне миль пешего пути от ближайшей дороги, не было подвигом. Однако Холл был непревзойденным квартирмейстером и получал удовольствие от решения сложных задач. В базовом лагере он сосредоточенно изучал кипы компьютерных распечаток, в деталях описывающих систему материально-технического обеспечения: меню, запасные части, инструменты, медикаменты, оборудование связи, расписание грузоперевозок, пригодность яков. Прирожденный инженер, Роб любил технику, электронику и всякого рода безделушки; он проводил свободное время, постоянно копаясь в системе электропитания или перечитывая старые издания «Популярной науки».
В соответствии с традицией, установленной Джорджем Мэллори и большинством других покорителей Эвереста, стратегия Холла состояла в том, чтобы организовать осаду горы. Шерпы должны были постепенно обустроить четыре лагеря, расположенные выше базового (каждый следующий приблизительно на 600 метров выше предыдущего), доставляя из лагеря в лагерь неподъемные грузы: продовольствие, топливо для кухонь, кислород — до тех пор, пока все необходимое не будет заготовлено на Южной седловине на высоте 7920 метров. Если все пойдет в соответствии с хорошо отлаженным планом Холла, то через месяц мы должны будем приступить к штурму вершины, стартуя из этого самого высокого (четвертого) лагеря.
Хотя нас, клиентов, не приглашали принять участие в перетаскивании грузов в верхние лагеря, но для акклиматизации перед штурмом вершины нам необходимо было совершить ряд подъемов выше базового лагеря. Роб объявил, что первая из этих акклиматизационных вылазок назначена на 13 апреля — это будет однодневный переход в первый лагерь, который раскинулся на самом верхнем выступе ледопада Кхумбу, по вертикали на полмили выше базового.
Вторую половину дня 12 апреля — мой сорок второй день рождения — все занимались подготовкой альпинистского снаряжения. Мы разложили свои принадлежности среди валунов, чтобы рассортировать одежду, отрегулировать альпинистские системы, оснастить их страхующими веревками, приладить кошки к ботинкам (кошки представляют собой решетку из стальных двухдюймовых шипов, прикрепляемую к подошве каждого ботинка для устойчивости на льду). Лагерь стал похож на портовый склад во время распродажи дорогого спортивного снаряжения. Я был удивлен и обеспокоен, увидев, что Бек, Стюарт и Лу распаковывают новенькие супермодные альпинистские ботинки, которые, по их собственному признанию, были еще не ношенными. Я подумал: знают ли они, что их ждет в походе на Эверест в неопробованной обуви? Тремя неделями раньше я сам побывал в экспедиции в новых башмаках и на собственном печальном опыте узнал, что тяжелые и жесткие альпинистские ботинки, пока их разнашиваешь, могут доставить массу неприятностей, включая кровавые мозоли.
Стюарт, молодой канадский кардиолог, обнаружил, что его кошки не подходят к новым ботинкам. К счастью, применив свой обширный набор инструментов и немалую изобретательность, Роб приклепал к кошкам специальные планки, что сделало их пригодными к употреблению.




Складывая свой рюкзак для завтрашнего дня, я узнал, что лишь несколько моих товарищей по команде, несмотря на обязательства, которые накладывали на них семейное положение и ответственная работа, в прошлом году имели возможность подняться в горы не раз и не два. Хотя каждый, казалось, был в прекрасной физической форме, обстоятельства заставили их проделать массу тренировок на тренажерах и вымотаться больше, чем на настоящих вершинах. Это привело меня в замешательство. Физическая подготовка является решающим компонентом альпинизма, но существует еще много других равно важных элементов, ни один из которых нельзя освоить в спортзале.
Наверное, это все мой снобизм, журил я себя. В любом случае, было ясно, что все мои товарищи по команде взволнованы, так же как и я, ожидая завтрашнего утра, чтобы вонзить свои кошки в настоящую гору.
Наш маршрут до середины горы пролегал по леднику Кхумбу. На высоте 7000 метров верхнюю оконечность ледника обрисовывает глубокая щель, которая образуется по мере того, как масса льда скользит и отступает от отвесной стены, оставляя зазор между ледником и скалой. Эта великая ледовая река на протяжении двух с половиной миль «течет» по относительно спокойной долине, называемой Западным цирком. Когда ледник медленно переваливает через бугор и опускается на напластования в основании Западного цирка, он разламывается, в результате чего в леднике возникает бесчисленное количество щелей или, иначе говоря, трещин. Некоторые из этих трещин достаточно узки, поэтому их можно было перешагнуть; другие — шириной до шести метров, глубиной более ста метров и протяженностью с полмили от одного конца до другого. Большие трещины могут стать досадным препятствием при восхождении, они представляют серьезную опасность, когда скрыты под настом, но за многие годы было доказано, что сложные задачи, которые ставят перед альпинистами трещины в Западном цирке, вполне предсказуемы и с ними можно справиться.
Совсем другие проблемы возникают при прохождении ледопада. Никакая другая часть маршрута к Южной седловине не страшила альпинистов больше, чем этот кусок. На высоте около 6100 метров, где ледник выползал с нижнего края Западного цирка, он круто обрывался в сверхстремительном падении. Это и был имеющий дурную славу ледопад Кхумбу — самая сложная, с точки зрения техники, часть маршрута. За день ледник перемещается к ледопаду на 100–120 сантиметров. Когда он трогается с места и соскальзывает с кручи, неравномерно прижимаясь к поверхности земли, там образуется множество ледяных обломков — хаотическое нагромождение гигантских неустойчивых глыб, называемых сераками, — некоторые из них размером с многоэтажный дом. Поскольку наш маршрут пролегал среди сотен этих неустойчивых башен — то под ними, то над ними, — каждое прохождение через ледопад было подобно игре в русскую рулетку: рано или поздно любой из этих сераков мог упасть без всякого предупреждения, и оставалось только надеяться, что ты не окажешься под ним, когда он свалится. В 1963 году Джейк Бритенбах, член команды Хорнбейна и Ансоулда, был раздавлен свалившимся сераком — это была первая жертва ледопада. С тех пор еще восемнадцать альпинистов нашли среди них свою смерть.
Прошлой зимой, как и в другие зимы, Холл провел консультации с руководителями всех экспедиций, планирующих восхождение на Эверест этой весной, и сообща они пришли к решению, что одна из команд будет отвечать за то, чтобы проложить и укрепить маршрут через ледопад. За эти хлопоты означенная команда получит по 2200 долларов от каждой экспедиции. В последние годы этот кооперативный подход стал использоваться довольно широко, если не повсеместно, но так было не всегда. Впервые одна из экспедиций задумала назначить цену другим проходившим по леднику командам еще в 1988 году. Тогда некая щедро профинансированная американская команда объявила, что любая другая экспедиция, которая намеревалась следовать по маршруту, проложенному американцами по ледопаду, должна будет выложить больше 2000 долларов. Участники некоторых экспедиций, оказавшиеся в тот год на горе и не захотевшие понять, что Эверест был уже не просто горой, но и товаром, пришли в бешенство. И самый громкий скандал устроил Роб Холл, который возглавлял маленькую бедную команду из Новой Зеландии. Холл возмущался тем, что американцы «оскверняли дух гор» и практиковали позорную форму альпинистского вымогательства, но Джим Фраш, чуждый сентиментальности адвокат, возглавлявший американскую группу, оставался непоколебим. В конце концов, Холл, скрепя сердце, согласился послать Фрашу чек и был допущен к проходу через ледопад. (Позже Фраш жаловался, что из Холла всегда было трудно выбить долги.)
Однако за два года Холл изменил свою точку зрения и увидел логику в том что ледопад превратился в платную дорогу. В период с 1993 по 1995 годы он и сам не раз вызывался прокладывать маршрут и сам взимал за это плату. Весной 1996 года Роб предпочел не брать на себя ответственность за ледопад и охотно заплатил положенную сумму руководителю конкурирующей коммерческой экспедиции шотландскому ветерану Эвереста Мэлу Даффу, взявшему на себя этот труд.
Задолго до того, как мы прибыли в базовый лагерь, команда шерпов, нанятых Даффом, проложила извилистый путь среди сераков, натянув больше мили веревок и установив около шестидесяти алюминиевых трапов на изломанной поверхности ледника. Трапы принадлежали предприимчивым шерпам из деревни Горак-Шеп, которые получали отличную прибыль, сдавая их в аренду каждый сезон.
И вот в субботу, 13 апреля, в 4:45 утра я стоял в промозглом предутреннем сумраке у подножия легендарного ледопада, пристегнув к ботинкам кошки.
Бывалые матерые альпинисты, оставшиеся в живых после многих передряг, рекомендуют своим молодым протеже чутко прислушиваться к «внутреннему голосу», если те хотят выжить. Не счесть историй о том, как тот или иной альпинист решил остаться в своем спальном мешке, уловив некие зловещие вибрации эфира, и тем самым избежал катастрофу которая унесла остальных альпинистов, проигнорировавших дурное предзнаменование.
Я не сомневался в том, что надо прислушиваться к подсказкам подсознания.
Пока я ждал, когда Роб выйдет на маршрут, лед под ногами стал странно потрескивать, как будто маленькие деревца разламывались надвое и я вздрагивал всякий раз, когда из подвижных глубин ледника раздавались гул и громыхание. Проблема состояла в том, что мой внутренний голос был похож на писк маленького цыпленка: он кричал, что я близок к тому, чтобы расстаться с жизнью, и так бывало почти каждый раз, когда я зашнуровывал альпинистские ботинки. Поэтому я проигнорировал игру своего чрезвычайно богатого драматического воображения и вслед за Робом решительно шагнул в жуткий голубой лабиринт.
Хотя я никогда не бывал на таком страшном ледопаде, как Кхумбу, мне не раз приходилось подниматься на многие другие. Обычно они имеют вертикальные, а иногда и нависающие проходы, что требует немалой сноровки в использовании ледоруба и кошек. Разумеется, недостатка в отвесных участках на ледопаде Кхумбу не было, но все они были оборудованы трапами или перилами или теми и другими вместе, делая и традиционные инструменты, и технику ледовых восхождений в какой-то мере излишними. Я быстро усвоил, что на Эвересте даже веревка — главнейшее снаряжение альпиниста — использовалась весьма своеобразно. Обычно альпинисты связываются по два-три человека веревкой длиной около 50 метров, что делает каждого в связке лично ответственным за жизнь остальных; связывание таким способом при подъеме является серьезным делом, требующим большого доверия друг к другу. На ледопаде же было целесообразно, чтобы каждый из нас поднимался самостоятельно, не будучи физически связан ни с кем другим.
Шерпы Мэла Даффа закрепили стационарные перила, которые тянулись от подножия ледопада до его вершины. На поясе у меня была прикреплена страховочная веревка длиной около метра, с карабином на наружном конце. Безопасность достигалась не путем объединения в одной связке с товарищами по команде, а с помощью пристегивания карабина страховочной веревки к закрепленной стационарно веревке перил и скольжения по ней во время подъема. Поднимаясь таким способом, мы могли с максимально возможной скоростью преодолевать наиболее опасные участки ледопада, не вверяя при этом свои жизни товарищам по команде, чьи квалификация и опыт были неизвестны. Оглядываясь назад, могу сказать, что в течение всей экспедиции не было ни одного случая, чтобы у меня появилась причина прикрепляться к другому альпинисту. Хотя на ледопаде можно было обойтись минимумом традиционных альпинистских техник, зато он требовал совершенно новых навыков — например, умудриться в альпинистских ботинках и кошках пройти на цыпочках по трем шатким, вибрирующим трапам, проложенным в качестве мостов через пропасти. Там было много таких переправ, но привыкнуть к ним я не смог.
В какой-то момент, когда я в предутренних сумерках балансировал на неустойчивом трапе, мелкими шажками переступая с одной перекладины на другую, лед, поддерживающий трап на другом конце, начал дрожать, как при землетрясении. Секундой позже донесся раскатистый грохот — это откуда-то сверху, где-то совсем рядом, летел большой серак. Я замер, сердце готово было вырваться из груди, но сорвавшаяся глыба прошла в пятидесяти ярдах слева, вне поля зрения, не причинив никакого вреда. Подождав несколько минут, чтобы успокоиться, я продолжил путь к дальнему концу трапа.
Факт непрерывного и зачастую интенсивного продвижения ледника добавлял элемент неопределенности каждому переходу по трапам. Поскольку он постоянно находился в движении, трещины иногда сжимались, сгибая трапы, как зубочистки; а бывало, трещина расходилась, предоставив трапу болтаться в воздухе. Под горячими лучами послеполуденного солнца лед около крепежных деталей для установки трапов и подвешивания веревок обычно подтаивал, и, несмотря на ежедневный контроль, всегда существовала реальная опасность, что какая-нибудь веревка под тяжестью тела выскочит из крепления.
Ледопад был могуч и вселял ужас, но в то же время он обладал удивительной притягательной силой и очарованием. Когда рассвет прогнал ночную тьму, изломанный ледник предстал застывшим ландшафтом фантастической красоты. Температура была минус 14 градусов по Цельсию. Мои кошки со скрипом вгрызались в поверхность ледника. Пристегнувшись к перилам, я проделывал извилистый путь по вертикальному лабиринту голубых сталагмитов. Призрачные скалы с двух концов поддерживали ледник, покрытый складками напирающего льда, возвышаясь, словно плечи злобного божества. Плененный красотой окружающего зрелища, я двинулся дальше, испытывая удовольствие от подъема, и часа на два совершенно забыл о страхе.
Преодолев три четверти пути к первому лагерю и остановившись передохнуть, Холл сказал, что ледопад был в лучшей форме, чем когда-либо на его памяти. «Маршрут в этом сезоне прямо как автострада», — заметил он. Но чуть выше, на отметке 5790 метров, перила привели нас к подножию гигантского, опасно нависающего серака. Здоровенный, как двенадцатиэтажное здание, он маячил над нашими головами, отклонившись на 30 градусов от вертикали. Маршрут пролегал по узкому проходу, который заворачивал прямо вверх на нависающую грань: мы должны были подняться на эту уродливую башню, чтобы уберечь себя от ее угрожающей массы.
Я понимал, что безопасность зависит от скорости. С перепугу я быстрым шагом устремился к относительно безопасному гребешку серака, но поскольку я еще не вполне акклиматизировался, то мой «быстрый шаг» на поверку оказался черепашьим. Через каждые четыре-пять шагов я должен был останавливаться, прислоняться к перилам и отчаянно втягивать в себя колючий разреженный воздух, обжигающий легкие.
Серак не обрушился, я добрался до его верхушки и плюхнулся, задыхаясь, на его ровной вершине; мое сердце билось, как птичка в силках. Чуть позже, в 8:30 утра, я достиг верхушки самого ледопада, открывшейся за последними сераками. Ощущение надежности первого лагеря, однако, не принесло спокойствия моим мыслям: я не переставая думал о зловеще наклоненной плите, оставшейся внизу, и о том, что мне придется минимум еще семь раз пройти под ее колышущейся громадой, если я хочу подняться на вершину Эвереста. Я решил, что альпинисты, которые пренебрежительно называли этот маршрут «дорогой для яков», очевидно, в глаза не видели ледопада Кхумбу.
Перед тем как мы покинули палатки базового лагеря, Роб объяснил, что даже если некоторым из нас не удастся достичь первого лагеря к 10:00 утра, мы должны будем начать спуск, чтобы вернуться в базовый лагерь до того, как полуденное солнце сделает ледопад еще более неустойчивым. В назначенный час до первого лагеря дошли только Роб, Фрэнк Фишбек, Джон Таск, Дуг Хансен и я; Ясуко Намба, Стюарт Хатчисон, Бек Уэзерс и Лу Кейсишк, которых сопровождали проводники Майк Грум и Энди Харрис, находились внизу, в 60 вертикальных метрах от первого лагеря, когда Роб вышел на связь и повернул всех назад.
Так мы впервые увидели друг друга в условиях настоящего восхождения и смогли лучше оценить сильные и слабые стороны своих товарищей, на которых каждый из нас будет полагаться в ближайшие недели. Дуг и Джон (пятидесяти шести лет, самый старший в команде), как и ожидалось, оказались довольно крепкими ребятами. Но кто нас всех удивил, так это Фрэнк — джентльменистый издатель из Гонконга: демонстрируя навыки, приобретенные им в трех предыдущих экспедициях на Эверест, он шел медленно, но четко держал темп; около вершины ледопада он спокойно обогнал почти всех, причем никто бы не сказал, что ему было трудно дышать.
Разительным контрастом на этом фоне выглядел Стюарт, самый младший и по виду самый сильный альпинист в команде; он сразу взял быстрый темп и пошел впереди всей группы, но вскоре выбился из сил и на подходе к вершине ледопада еле живой плелся в хвосте. Лу мешала идти поврежденная нога, которую он поранил в первое утро на переходе к базовому лагерю, шел он медленно, но со знанием дела. А вот Бек, и особенно Ясуко, как выяснилось, были слабо подготовленными.
Не раз казалось, что Бек или Ясуко вот-вот упадут с трапа и провалятся в трещину, а Ясуко вроде бы даже не знала, как пользоваться кошками. Энди, который проявил себя как одаренный, чрезвычайно внимательный учитель и которого, как младшего проводника, определили к самым слабым клиентам, перед выходом целое утро обучал Ясуко основным техникам подъема по льду.
Несмотря на все недостатки, имевшиеся в нашей группе, на вершине ледопада Роб объявил, что он вполне доволен действиями каждого из нас. «Для первого раза вы все сделали замечательно, — возвестил он с отеческой гордостью. — Я считаю, в этом году у нас хорошая и сильная группа». Чтобы спуститься в базовый лагерь, потребовалось чуть больше часа. К тому времени как я снял кошки, чтобы пройти последние сто ярдов к палаткам, солнце палило так сильно, что казалось, оно просверлит в моем темени дыру. Но настоящая головная боль появилась только через несколько минут, когда мы с Хелен и Чхонгбой болтали в палатке-столовой. Я никогда не испытывал ничего подобного: разламывающая боль в височной области — боль такой силы, что к горлу то и дело подкатывала тошнота и мешала мне нормально говорить. Испугавшись, что меня сейчас хватит какой-нибудь апоплексический удар, я прервал беседу на полуслове и, пошатываясь, удалился к себе в палатку, забрался в спальный мешок и натянул на глаза шапку.
По своей ослепительной силе головная боль была похожа на мигрень, но я понятия не имел, что могло ее вызвать. Сомнительно, чтобы она была следствием пребывания на большой высоте, потому что началась она, только когда я вернулся в базовый лагерь. Вероятнее всего, это была реакция на сильное ультрафиолетовое излучение, которое обожгло сетчатку и напекло голову. Что бы это ни было, страдал я немилосердно. Последующие пять часов я лежал в своей палатке, стараясь избежать воздействия любых сенсорных раздражителей. Когда я открывал глаза или просто двигал ими из стороны в сторону, не поднимая век, боль начинала пульсировать мощными толчками. На закате солнца, не в силах больше терпеть, я поковылял в медицинскую палатку за советом к Каролине, нашему экспедиционному врачу.
Она дала мне сильное болеутоляющее и сказала, что надо выпить немного воды, но после нескольких глотков я исторг из себя и пилюлю, и жидкость, и остатки ланча. «Хм-м, — задумалась Каро, глядя на рвотную массу, забрызгавшую мои ботинки. — Думаю, нам следует попробовать что-нибудь другое». Мне было предложено положить под язык крошечную таблетку, которая остановит рвоту, и потом проглотить две пилюли кодеина. Через час боль начала спадать; чуть не плача от благодарности я погрузился в забытье.
Я дремал в своем спальном мешке, глядя на утренние солнечные тени, маячившие на стенах моей палатки, как вдруг Хелен прокричала: «Джон! Телефон! Это Линда!» Я напялил башмаки, пробежал пятьдесят ярдов к палатке связи и схватил телефонную трубку, пытаясь восстановить дыхание.
Весь аппарат спутниковой телефонной и факсимильной связи был не намного больше обычного компьютера. Звонки стоили дорого — около пяти долларов за минуту, — и соединение не всегда устанавливалось, поэтому меня даже удивило, что моей жене удалось набрать тринадцатизначный номер в Сиэтле и прозвониться ко мне на Эверест. Несмотря на то, что этот телефонный разговор был большой поддержкой, в голосе Линды безошибочно угадывалось отчаяние — даже с другой стороны земного шара. «У меня все хорошо, — уверяла она, — но я хочу, чтобы ты был здесь».
Восемнадцать дней назад она расплакалась, когда отвезла меня к самолету, летящему в Непал. «По дороге из аэропорта домой, — призналась она, — я плакала не переставая. Никогда мне не было так грустно, как при прощании с тобой. Наверное, мне казалось, что ты можешь не вернуться, и это было ужасно».
Мы поженились пятнадцать с половиной лет назад. Через неделю после первого разговора о том, чтобы пожениться, мы посетили мирового судью и дело было сделано. Мне было тогда двадцать шесть лет, и я решил оставить альпинизм и заняться чем-то серьезным.
Когда я впервые встретил Линду, она сама была альпинисткой, к тому же исключительно одаренной, но она оставила это занятие после того, как сломала руку и повредила спину. Линда никогда не считала нужным просить меня бросить спорт, но мое заявление, что я намерен уйти из альпинизма, укрепило ее решение выйти за меня замуж. Мне не удалось оценить власть альпинизма над моей душой и смысл, который он придавал моей остальной, бесцельной жизни. Я не ожидал, что при его отсутствии в моей жизни появится пустота. Через год я вытащил из кладовки веревку и снова вернулся на скалы. В 1984 году, когда я отправился в Швейцарию, чтобы подняться на известную своей опасностью альпийскую стену Айгер-Нордван, наши с Линдой отношения были на волосок от разрыва, и именно мое восхождение легло в основу наших разногласий.
Наши отношения балансировали на грани разрыва в течение двух-трех лет после моей неудавшейся попытки одолеть Айгер, но брак все-таки уцелел. Линда смирилась с моими восхождениями: она поняла, что это было неотъемлемой частью меня самого. Она поняла, что альпинизм был основным выражением некоего странного, неизменного аспекта моей личности, избавиться от которого не проще, чем изменить цвет глаз. И вот когда мы были на полпути к тому, чтобы восстановить прежние отношения, журнал «Outside» подтвердил, что посылает меня на Эверест.
Поначалу я говорил, что отправляюсь туда скорее как журналист, чем как альпинист, — я принял задание, потому что коммерциализация Эвереста была интересной темой и заработок обещал быть очень хорошим. Я объяснял Линде и всем остальным, кто высказывался скептически о моей гималайской квалификации, что я не собираюсь подниматься слишком высоко. Я уверял, что «возможно, поднимусь только чуть выше базового лагеря. Только для того, чтобы испытать ощущение большой высоты». Конечно же, это было вранье. Учитывая длительность путешествия и время, которое я затратил на подготовку к нему, я заработал бы намного больше денег, оставаясь дома и подрядившись на другую писательскую работу. Я принял задание, потому что меня влекла мистическая сила Эвереста. Сказать по правде, я так сильно хотел подняться на гору, как в жизни не хотел ничего другого. С того момента, как я согласился отправиться в Непал, моей целью было подняться так высоко, насколько позволят мне ноги и легкие.
Когда Линда везла меня в аэропорт, она прекрасно понимала, что я лукавлю. Она чувствовала реальные масштабы моих намерений, и это ее пугало. «Если ты погибнешь, — говорила она со смешанным чувством отчаяния и злобы, — это будет не только твоя расплата. Мне ведь тоже придется расплачиваться всю оставшуюся жизнь. Неужели это для тебя ничего не значит?»
«Я не собираюсь погибать, — ответил я. — Обойдемся без мелодрамы».




К началу страницы

Глава седьмая. ПЕРВЫЙ ЛАГЕРЬ

(13 апреля 1996. года 5944 метров)

Есть люди, для которых недосягаемое имеет особенную привлекательность. Обычно они не являются знатоками: их амбиции и фантазии достаточно сильны для того, чтобы отбросить в сторону все сомнения, которые бывают у большинства осторожных людей. Решимость и вера — их главное оружие. В лучшем случае таких людей считают эксцентричными натурами, в худшем — сумасшедшими.
Эверест пленил многих людей подобного толка. Опыт альпинизма у них или вовсе отсутствовал, или был чрезвычайно мал — несомненно, ни один из них не имел того опыта, при наличии которого восхождение на Эверест становится разумной целью. Всех их объединяли три общие черты: вера, огромная решимость и выносливость.
Уолт Ансуорт «Эверест»

С возрастом у меня появились амбиции и решимость, без которых я был бы во сто крат счастливее. Я много думал, и у меня развилась дальнозоркость мечтателя, потому что зачаровывали меня всегда именно отдаленные вершины, именно к ним тянулась моя душа. Я не был уверен, что вершин можно достичь одним лишь упорством, но метил я высоко, и каждая неудача только прибавляла мне решимости сделать явью хотя бы одну, но главную мечту моей жизни.
Эрл Денман «На Эверест в одиночку»

Весной 1996 года склоны Эвереста не испытывали недостатка в мечтателях; подготовка многих из тех, что пришли штурмовать его вершину, была такой же слабой, как моя, а то и слабее. Когда пришло время каждому из нас оценить оценить собственные возможности и сопоставить их с теми сложными и грозными задачами, которые ставит перед нами высочайшая гора в мире, то порой казалось, что половина населения базового лагеря глубоко заблуждалась. Хотя, пожалуй, это не было неожиданностью. Эверест всегда, как магнит, притягивал к себе чудаков, искателей славы, безнадежных романтиков и других людей, оторванных от реальности.
В марте 1947 года нищий канадский инженер Эрл Денман прибыл в Дарджилинг и объявил о своем намерении подняться на Эверест, несмотря на незначительный альпинистский опыт и отсутствие официального разрешения на посещение Тибета. Каким-то образом ему удалось уговорить двух шерпов его сопровождать, это были Энг Дэва и Тенцинг Норгей.
Семнадцати лет отроду, Тенцинг — тот самый шерп, который позднее совершит первое восхождение на Эверест вместе Хилари, — в 1933 году иммигрировал в Дарджилинг из Непала в надежде наняться в экспедицию, отправляющуюся на вершину весной 1933 года и возглавляемую замечательным британским альпинистом Эриком Шиптоном. Ретивый молодой шерп в тот раз не попал в экспедицию, но остался в Индии и в 1935 году был нанят Шиптоном в британскую экспедицию на Эверест. К 1947 году, когда Тенцинг согласился идти с Денманом, он уже три раза побывал на великой горе. Позднее он признавался, что понимал насколько безрассудными были планы Денмана, но сам он тоже был не в силах сопротивляться притяжению Эвереста:
Все остальное ничего не значило по сравнению с этим. Во-первых, была вероятность, что мы просто не попадем в Тибет. Во-вторых, если все-таки попадем, нас скорее всего поймают, и у всех нас, как у проводников, так и у Денмана, будут серьезные неприятности. В-третьих, я ни минуты не сомневался в том, что даже если мы дойдем до горы, то такой отряд, как наш, будет не в состоянии подняться на вершину. В-четвертых, попытка будет в высей степени опасной. В-пятых, у Денмана не было денег ни для того, чтобы хорошо нам заплатить, ни для того, чтобы гарантировать выплату приличной суммы родственникам, находящимся на нашем иждивении, в случае, если с нами что-то случится. И так далее, и так далее. Любой человек в здравом уме сказал бы «нет». Но я не мог сказать «нет». Моя душа требовала идти, и притяжение Эвереста было для меня сильнее, чем любая другая сила на земле. Мы с Дэва пару минут поговорили и приняли решение. «Хорошо, — сказал я Денману, — Мы попробуем».
Пока эта маленькая экспедиция шествовала через Тибет в направлении Эвереста, оба шерпа прониклись к канадцу большой любовью и уважением. Несмотря на его неопытность, они восхищались его смелостью и физической силой. А Денман, к его чести, в конце концов признал свою несостоятельность, когда они прибыли на склоны Эвереста и столкнулись с реальностью. Истерзанный сильным ураганом на высоте 6700 метров, Денман признал поражение, и трое мужчин повернули обратно и благополучно возвратились в Дарджилинг ровно через пять недель после своего ухода.
Меланхоличный идеалист англичанин Морис Уилсон не был столь удачлив, когда предпринял подобную безрассудную попытку восхождения тринадцатью годами раньше Денмана. Побуждаемый ошибочным желанием помочь своим собратьям, Уилсон пришел к заключению, что восхождение на Эверест будет прекрасным способом пропаганды его убеждения в том, что бесчисленные болезни человечества могут быть излечены путем сочетания поста и веры во всемогущество Бога. Он задумал план полета на Тибет на маленьком аэроплане с приземлением на склонах Эвереста, чтобы оттуда отправиться к вершине. Тот факт, что он абсолютно ничего не знал ни об альпинизме, ни о полетах, не казался ему серьезным препятствием.
Уилсон купил аэроплан с матерчатыми крыльями типа «цыганской ночной бабочки», окрестил его «Изворотливый» и освоил азы пилотирования. Затем он провел пять недель утомительного путешествия по скромным горам Сноудонии и в английском округе Лейк-Дистрикт, чтобы изучить все, что, по его представлениям, необходимо знать об альпинизме. После этого, в мае 1933 года, он взлетел на своем крошечном аэроплане и взял курс на Эверест через Каир, Тегеран и Индию.
К этому времени затея Уилсона уже получила значительную огласку в прессе. Он летел в Пертабпор в Индии, но, не получив разрешения от непальского правительства на перелет над Непалом, продал аэроплан за пятьсот фунтов и добирался по земле до Дарджилинга, где узнал, что ему отказано в разрешении на посещение Тибета. Но и это его не остановило: в марте 1934 года он нанял троих шерпов, переоделся буддистским монахом и, игнорируя королевские власти, тайно прошел 300 миль через леса Сиккима и засушливое Тибетское плато. 14 апреля он был у подножия Эвереста. Поднявшись по скалистым ледяным осыпям ледника Восточный Ронгбук, Уилсон вначале значительно продвинулся вперед, но, по незнанию тонкостей перехода по леднику, неоднократно сбивался с пути, что изнурило его и вывело из равновесия. Но Уилсон не сдавался.
К середине мая он достиг вершины ледника Восточный Ронгбук, расположенной на высоте 6400 метров, где поживился кое-какими припасами со склада продовольствия и оборудования, припрятанного неудачной экспедицией Эрика Шиптона 1933 года. Отсюда Уилсон начал подъем по склону, ведущему наверх к Северной седловине, и дошел до отметки 6920 метров, но вертикальный ледяной обрыв оказался для него слишком сложным препятствием, и он был вынужден повернуть назад, к месту тайных складов Шиптона. Но и это его не сломило. 28 мая Уилсон написал в дневнике: «Это будет последняя попытка и, думаю, успешная», — и снова отправился на гору.
Через год, когда Шиптон вернулся на Эверест, его экспедиция прошла мимо замерзшего тела Уилсона, лежащего в снегу у подножия Северной седловины. «Посовещавшись, мы решили похоронить его в трещине, — написал Чарльз Уоррен, один из альпинистов, нашедших труп. — В тот момент мы все сняли шапки, и я думаю, каждый был расстроен похоронами. Я считал, что воспитал в себе невосприимчивость к зрелищу смерти, но так или иначе, в тех обстоятельствах, да и поскольку, в конце концов, Уилсон делал то же дело, что и мы, его трагедия все-таки задела нас за живое».
В наши дни все растущее количество на склонах Эвереста современных Уилсонов и Денманов — малокомпетентных мечтателей вроде некоторых членов моей «когорты» — вызывает резкую критику. Но вопрос о том, кто может претендовать на восхождение на Эверест, а кто нет, является более сложным, чем может показаться на первый взгляд. Тот факт, что альпинист уплатил большую сумму за участие в экспедиции, сопровождаемой проводниками, сам по себе отнюдь не означает, что этот альпинист непригоден для восхождения на гору. Правда, весной 1996 года на Эвересте было по крайней мере две коммерческие экспедиции, включая «Ветеранов Гималаев», которые намеренно ограничивали численность групп ужесточением требований.
Когда 13 апреля я ожидал в первом лагере, на вершине ледопада, моих товарищей по команде, двое альпинистов из команды Скотта Фишера «Горное безумие» лихо прошествовали мимо на удивление быстрым шагом. Один из них был Клев Шенинг, тридцативосьмилетний строитель-подрядчик из Сиэтла, бывший член американской сборной команды лыжников, который хотя и был исключительно сильным, но имел совсем небольшой предварительный опыт пребывания на больших высотах. Однако с ним был его дядя, Пит Шенинг, живая легенда Гималаев.
Одетый в полинялый, заношенный гортекс, Пит, которому два месяца назад исполнилось шестьдесят девять, был сухощавым, несколько неуклюжим и сутуловатым мужчиной, который вернулся в район высоких Гималаев после долгого перерыва. В 1958 году он вошел в историю как главное действующее лицо первого восхождения на Хидден-Пик, 8068-метровую вершину в Каракорумских горах в Пакистане. Тогда американские альпинисты впервые взошли на гору, на которую до них никто не поднимался. Однако еще больше Пит прославился своим героическим участием в неудачной экспедиции на вершину К-2 в том же 1953 году, когда Хиллари и Тенцинг достигли вершины Эвереста.
Высоко на К-2 экспедиция из восьми человек, готовая штурмовать вершину, была прижата к горе свирепым ураганом, и тогда у члена команды Арта Джилки под воздействием большой высоты развился острый тромбофлебит — опасная для жизни закупорка вен кровяным тромбом. Понимая, что им следует немедленно спустить Джилки вниз, чтобы была хоть какая-то надежда его спасти, Шенинг и остальные, невзирая на яростный ветер, начали спускать его по крутому гребню Абруцци. На высоте 7620 метров альпинист Джорж Белл соскользнул и потянул за собой еще четверых товарищей. Мгновенно среагировав, Шенинг намотал веревку себе на плечи и зацепил ее за ледоруб, умудрившись тем самым держать одной рукой Джилки и одновременно удерживать пятерых соскользнувших альпинистов, и при этом сумел сам удержаться на горе. Один из самых невероятных подвигов, вошедших в анналы альпинизма, он навсегда останется в памяти под простым названием «Билей».
А теперь Пита Шенинга вели на Эверест Фишер и два его проводника — Нил Бейдлман и Анатолий Букреев. Когда я спросил Бейдлмана, сильного альпиниста из Колорадо, каково быть проводником такого важного клиента, как Шенинг, он, усмехнувшись, быстро поправил меня: «Люди вроде меня не могут „вести“ Пита Шенинга. Просто я считаю для себя большой честью быть с ним в одной команде». Шенинг записался в группу Фишера «Горное безумие» не потому, что нуждался в проводниках к вершине, а потому, что хотел избежать огромных хлопот по выбиванию разрешения на восхождение, организации обеспечения кислородом, провизией, поддержкой шерпов и тому подобное.
Через несколько минут после того, как Пит и Клев Шенинги проследовали мимо меня вверх по дороге к их первому лагерю, появилась Шарлотта Фокс, член их команды. Статная и энергичная, тридцативосьмилетняя Фокс работала в лыжном патруле в небольшом городке Аспин, штат Колорадо; она поднялась уже на два восьмитысячника: Гашербрум II в Пакистане (8035 метров) и соседнюю с Эверестом 8153-метровую вершину Чо-Ойю. Чуть позже я встретил члена коммерческой экспедиции Мэла Даффа, а также двадцативосьмилетнего финна по имени Вейкка Густафсон, который прежде уже совершал восхождения в Гималаях, включая Эверест, Дхаулагири, Макалу и Лхоцзе.
Для сравнения, ни один клиент из команды Холла никогда не поднимался на вершину какого-либо из восьмитысячников. Если кого-то, подобного Питу Шенингу, сравнить со звездой высшей лиги бейсбола, то мои товарищи по команде, и я в том числе, выглядели рядом с ним как сборище приятных, скромных провинциальных софтболистов[, купивших себе места в высшей лиге. Да, наверху ледопада Холл назвал нас «хорошей, сильной группой». Возможно, мы и на самом деле были сильными, если сравнивать нас с группой клиентов, которых Холл водил на гору в прошлом году. Тем не менее, мне было совершенно ясно, что никто в нашей группе даже и не помышлял о том, чтобы подняться на Эверест без сопровождения Холла, его проводников и его шерпов.
С другой стороны, наша группа была компетентнее многих других команд на горе. Так, в коммерческой экспедиции, которую вел один англичанин, не имевший выдающихся достижений в Гималаях, было несколько альпинистов с весьма сомнительными способностями. Но наименее квалифицированными людьми на Эвересте были отнюдь не клиенты, сопровождаемые проводниками, а члены традиционных некоммерческих экспедиций. Когда я, возвращаясь в базовый лагерь, шел по нижней части ледопада, то догнал двух неторопливых альпинистов в странной одежде и со странным оборудованием. И почти сразу стало очевидно, что они не слишком хорошо осведомлены о назначении стандартных инструментов и о технике восхождений по леднику. У альпиниста, который шел вторым, то и дело застревали кошки, и он постоянно спотыкался. Ожидая, пока они перейдут через зияющую трещину по двум соединенным между собой расшатанным трапам, я был шокирован, когда увидел, что они переходят трещину вместе, почти впритык друг к другу, — это было очень опасно. При неловкой попытке завязать разговор с другой стороны трещины, я выяснил, что это были члены экспедиции из Тайваня.
Молва о тайваньцах опережала по дороге на Эверест их самих. Весной 1995 года эта же команда путешествовала на Аляску, чтобы подняться на гору Мак-Кинли для подготовки к восхождению на Эверест в 1996 году. Девять альпинистов достигли вершины, но семерых из них при спуске застал ураган, они заблудились и провели ночь под открытым небом на высоте 5900 метров. Это было причиной дорогостоящей и рискованной операции по их спасению, организованной службой Национального заповедника.
Откликнувшись на просьбу служащих заповедника, Алекс Лоу и Конрад Энкер, два наиболее квалифицированных альпиниста Соединенных Штатов, прервали свое восхождение и двинулись наверх с высоты 4390 метров, чтобы спасти тайваньских альпинистов, которые к тому времени уже дышали на ладан. С огромными трудностями, рискуя жизнью, Лоу и Энкер спустили беспомощных тайваньцев с высоты 5900 метров на высоту 5240 метров, откуда уже можно было эвакуировать их на вертолете. Пятерых членов команды Тайваня (двоих с серьезным обморожением и одного уже мертвого) забрал с Мак-Кинли вертолет. «Погиб только один парень, — говорит Энкер. — Но если бы мы с Алексом прибыли были чуть позже, то погибли бы и те двое. Мы приметили тайваньскую группу еще раньше, потому что они выглядели очень некомпетентными. То, что они попали в беду, не было большой неожиданностью».
Руководитель экспедиции Го Минг-Хо — общительный внештатный фотограф, который взял себе прозвище «Макалу», по названию изумительной гималайской вершины, — обессилевший и обмороженный, был доставлен вниз двумя аляскинскими проводниками. «Когда аляскинцы спустили Макалу, — рассказывает Энкер, — он каждому, кто проходил мимо, кричал: „Победа! Победа! Мы покорили вершину!“ — как будто никакого бедствия и не случилось. Да, этот пижон Макалу еще тот чудак». Когда тайваньцы, оставшиеся в живых после трагедии на Мак-Кинли, явились на южные склоны Эвереста в 1996 году, Макалу-Го снова был их руководителем.
Присутствие тайваньцев на Эвересте вызвало серьезную озабоченность большинства других экспедиций, опасавшихся, что тайваньцы снова будут терпеть бедствие, вынуждая участников других экспедиций сниматься с маршрута и идти им на помощь, не только рискуя жизнью, но и рискуя потерять возможность самим достичь вершины. Но тайваньцы были не единственной группой, которая производила впечатление вопиюще неквалифицированной. Был, например, двадцатипятилетний норвежский альпинист Петтер Неби (он расположился в соседней палатке с нашей), который объявил о своем намерении совершить сольное восхождение на Юго-западную стену — один из наиболее опасных пиков с высокими требованиями к технике восхождения, — невзирая на то, что его гималайский опыт ограничивался двумя восхождениями на соседнюю вершину под названием Айленд-Пик — выступ высотой 6180 метров на второстепенном гребне Лхоцзе, не требующий никакой техники, кроме энергичной ходьбы.
А еще были южноафриканцы. Проспонсированная главной газетой Йоханнесбурга «Sunday Times», их команда была национальной гордостью страны и перед отправлением получила персональное благословение президента Нельсона Манделы. Это первая экспедиция из Южно-Африканской Республики, которой было дано разрешение на подъем на Эверест; она состояла из представителей разных рас и имела целью впервые привести на вершину чернокожего человека. Возглавлял эту экспедицию тридцатидевятилетний Иэн Вудал, словоохотливый, похожий на мышку мужчина, который с нескрываемым удовольствием рассказывал истории о своих бравых подвигах в бытность его военным командиром в тылу врага во время затяжного жестокого конфликта Южно-Африканской Республики с Анголой в 1980-е годы.
Вудал привлек к участию троих сильнейших южно-африканских альпинистов, чтобы сформировать ядро команды; это Энди де Клерк, Энди Хэкленд и Эдмунд Фебруэри. Имидж двухрасовой команды был особенно важен для Фебруэри, тихого сорокалетнего чернокожего палеоэколога и альпиниста с мировым именем. «Мои родители назвали меня в честь сэра Эдмунда Хиллари, — рассказывал он. — Подняться на Эверест с малых лет было моей тайной мечтой. Но гораздо важнее было то, что в этой экспедиции я увидел яркий символ молодой нации, стремящейся объединиться и двинуться по пути демократии, чтобы вырваться из пут прошлого. Я рос с ярмом апартеида на шее и поэтому резко отрицательно настроен ко всем его проявлениям. Но теперь мы новая нация. Я твердо верю в тот путь, который избрала моя страна. Показать, что мы, южноафриканцы, и черные, и белые, можем вместе подняться на вершину Эвереста, будет поистине великим делом».
Эта экспедиция сплотила всю нацию. «Вудал предложил проект как нельзя вовремя, — говорит Клерк. — Покончив с апартеидом, южноафриканцы получили наконец возможность ездить туда, куда хотят, и наши спортивные команды могут теперь участвовать в состязаниях по всему миру. Команда Южно-Африканской Республики только что выиграла Кубок мира по регби. Это вызвало общенациональную эйфорию, огромный всплеск национальной гордости. Поэтому, когда Вудал выступил с предложением организовать Южно-Африканскую экспедицию на Эверест, все отнеслись к этому благосклонно, и он смог без лишних вопросов собрать большие деньги — несколько сотен тысяч в пересчете на американские доллары».
В свою мужскую команду, состоящую, помимо него самого, из трех южноафриканцев и британского альпиниста-фотографа Брюса Херрода, Вудал захотел включить одну женщину, поэтому перед отъездом из Южной Африки он пригласил шесть кандидаток в физически изнурительное, но технически несложное восхождение на 5895-метровую вершину Килиманджаро. По окончании двухнедельного испытания Вудал объявил, что в финал вышли двое: белокожая двадцатишестилетняя Кэти О’Доуд, преподавательница журналистики, с ограниченным альпинистским опытом, дочь директора крупнейшей в Южно-Африканской Республике англо-американской компании; и двадцатипятилетняя Дешун Дизел, чернокожая учительница физики из захолустного городка, не имевшая никакого альпинистского опыта вообще. Вудал сказал, что обе женщины будут сопровождать команду в базовый лагерь, а после оценки их характеристик во время перехода он выберет одну из них для продолжения подъема на Эверест.
1 апреля, на второй день моего пути в базовый лагерь, я был немало удивлен, столкнувшись на тропе под Намче-Базаром с Фебруэри, Хэклендом и де Клерком, сошедшими с маршрута и возвращавшимися в Катманду. Мой друг де Клерк объяснил мне, что три южноафриканских альпиниста и их штатный врач Шарлотта Нобл отказались от участия в экспедиции, не дойдя даже до подножия горы. «Вудал оказался редким дерьмом, — объяснил де Клерк. — Не руководитель, а полный кретин. К тому же ему нельзя доверять — никогда не разберешь, брешет он или говорит правду. Мы не хотим вверять наши жизни такой сволочи. Так что мы уходим».
Вудал уверял де Клерка и других, что он исходил Гималаи вдоль и поперек, включая подъемы выше 7900 метров. На самом же деле весь гималайский опыт восхождений Вудала состоял из его участия в качестве платного клиента в двух неудавшихся экспедициях, возглавляемых Мэлом Даффом: в 1989 году Вудалу не удалось достичь вершины скромного Айленд-Пика, а в 1990, при подъеме на Аннапурну, он был вынужден сойти с маршрута на высоте 6500 метров, откуда до вершины оставалась еще добрая вертикальная миля.
Вдобавок, перед отъездом на Эверест Вудал хвастал на экспедиционном сайте в Интернете своей замечательной военной карьерой, в которой дослужился до высокого чина британской армии и «командовал элитной Горной разведчастью широкого диапазона действий, проходившей длительную подготовку в Гималаях». Корреспонденту «Sunday Times» он заявил, что был также инструктором Королевской военной академии в английском городе Сэндхерст. Как потом выяснилось, в британской армии никогда не было никакой Горной разведчасти широкого диапазона действий и Вудал никогда не служил никаким инструктором в Сэндхерсте. Не говоря уже о том, что он никогда не сражался в тылу противника в Анголе. Согласно сведениям, полученным от представителя британской армии, Вудал был там служащим казначейства.
Кроме того, Вудал представил ложные сведения о том, кого он внес в список для получения разрешения[32] на восхождение на Эверест, выдаваемого непальским министерством по туризму. Сначала он говорил, что в списке были и Кэти О’Доуд, и Дешун Дизел и что окончательное решение о том, кто из них войдет в команду, будет принято в базовом лагере. После того как де Клерк покинул экспедицию, он обнаружил, что в означенный список были включены Кэти О’Доуд, шестидесятидевятилетний отец Вудала и француз Тьери Ренар (заплативший Вудалу 35 тысяч долларов за возможность присоединиться к южноафриканской экспедиции), а Дешун Дизел — единственная участница из темнокожих, оставшаяся в команде после ухода Эда Фебруэри, — в списке не значилась. Это позволило де Клерку предположить, что Вудал вовсе не собирался допускать Дизел к подъему на Эверест.
Ко всему вышесказанному надо также добавить, что перед отъездом из Южно-Африканской Республики Вудал пригрозил де Клерку (который был женат на американке и имел двойное гражданство), что, если тот не согласится использовать для въезда в Непал южноафриканский паспорт, он не разрешит ему участвовать в экспедиции. «Он поднял по этому поводу страшную шумиху, — вспоминает де Клерк, — потому что мы были первой южноафриканской экспедицией на Эверест и все такое прочее. Но как выяснилось, у самого Вудала вообще не было южноафриканского паспорта. Он даже не был гражданином Южно-Африканской Республики — на самом деле он британец, — а в Непал въехал по своему британскому паспорту».
Многочисленные обманы Вудала обернулись международным скандалом, попавшим на первые полосы газет всего Британского Содружества Когда враждебно настроенная пресса повернулась к нему спиной, обуреваемый манией величия Вудал изобразил холодное безразличие к критике и приложил все силы для того, чтобы изолировать свою команду от других экспедиций. Кроме того, он отстранил от участия в экспедиции репортера «Sunday Times» Кена Вернона и фотографа Ричарда Шори, хотя, по условиям подписанного им контракта в ответ на полученную от газеты финансовую поддержку, этим двум журналистам было «позволено сопровождать экспедицию на всем ее протяжении», а отказ соблюдать это соглашение «повлечет за собой разрыв контракта».
Редактор газеты «Sunday Times» Кен Оуэн с женой находился в это время на полпути к базовому лагерю — он специально взял отпуск, чтобы быть поближе к южноафриканской экспедиции, а сопровождала их подруга Вудала, молодая француженка Александрина Годен. В Фериче Оуэн узнал, что Вудал дал от ворот поворот его репортеру и фотографу. Ошеломленный, он послал руководителю экспедиции записку, в которой говорилось, что газета не намерена отстранять Вернона и Шори от этого задания и что журналистам приказано вновь присоединиться к экспедиции. Когда Вудал получил это сообщение, он пришел в ярость и поспешил из базового лагеря в Фериче, чтобы встретиться с Оуэном.
Как рассказывал Оуэн, во время последовавшей очной ставки он спросил Вудала напрямик, значилось ли имя Дизел в разрешении на восхождение. «Не суйся не в свое дело», — ответил Вудал.
Когда Оуэн высказал предположение, что Дизел использовали только «как символ темнокожей женщины для придания команде ложного статуса южноафриканской», Вудал пригрозил ему, что убьет его вместе с женой. В какой-то момент разъяренный руководитель экспедиции заявил: «Я отрежу твою дерьмовую голову и засуну тебе в задницу».
Вскоре после этого журналист Кен Вернон прибыл в базовый лагерь южноафриканцев и, как оказалось, только для того, чтобы услышать от «мрачной госпожи О’Доуд, что он не будет принят в лагере»; об этом инциденте журналист сначала сообщил по спутниковому факсу Роба Холла. Позднее Вернон напишет в «Sunday Times»:
Я сказал О’Доуд, что она не имеет права не пускать меня в лагерь, поскольку моя газета за это заплатила. Когда я продолжал настаивать, она заявила, что действует по «инструкции» мистера Вудала. Шори, дескать, уже выбросили из лагеря, и я последую за ним, поскольку буду здесь лишен крова и пищи. Ноги у меня еще дрожали после перехода, и, прежде чем решить, бороться мне с этим указом или уходить, я попросил чашку чая. «Еще чего!» — был ее ответ. Госпожа О’Доуд подошла к руководителю шерпов Энгу Дорджу и отчетливо произнесла: «Это Кен Вернон, один из тех, о ком мы тебе говорили. Не смейте оказывать ему никакой помощи». Энг Дордж — золотой мужик с самообладанием горца, и мы уже разделили с ним несколько стаканов чанга, местного крепкого пива. Я взглянул на него и спросил: «Даже ни одной чашки чая?» К его чести и в лучших традициях шерповского гостеприимства, он посмотрел на госпожу О’Доуд и бросил: «Дерьмо», потом схватил меня за руку, притащил в палатку-столовую и подал кружку горячего чая и тарелку с бисквитами.
После описанного Оуэном его «леденящего кровь обмена мнениями» с Bудалом в Фериче редактор «убедился… что атмосфера в экспедиции далеко не нормальная и что жизнь представителей „Sunday Times“ Кена Вернона и Ричарда Шори в опасности». Поэтому Оуэн приказал Вернону и Шори вернуться в Южно-Африканскую Республику, и газета опубликовала сообщение, в котором объявила, что она отменила свою спонсорскую поддержку экспедиции. Но поскольку Вудал уже получил деньги от газеты, то этот акт был чисто символическим и почти не повлиял на его действия на горе. Разумеется, Вудал отказался оставить руководство экспедицией, или пойти на какой бы то ни было компромисс даже после того, как получил депешу от президента Манделы, призывающего к примирению, поскольку вопрос касался национальных интересов. Вудал упрямо настаивал на том, что подъем на Эверест будет продолжаться в соответствии с планом и под его непременном руководством.
Вернувшись в Кейптаун после того, как экспедиция была сорвана, Фебруэри так описывал свое разочарование: «Возможно, я был наивен, — говорил он срывающимся от волнения голосом. — Но я вырос под гнетом апартеида и ненавидел его. Подъем на Эверест вместе с Эндрю и другими стал бы прекрасным символом того, что старые методы ушли в прошлое. Вудала не интересовало рождение новой Южной Африки. Он украл мечты целой нации и использовал их в своих собственных эгоистических целях. Решение отказаться от участия в экспедиции было тяжелейшим решением в моей жизни».
После ухода Фебруэри, Хэкленда и де Клерка в команде не осталось ни одного более или менее опытного альпиниста (не считая француза Ренара, который присоединился к экспедиции просто для того, чтобы попасть в список на разрешение, и поднимался независимо от других со своими собственными шерпами), и, как минимум, двое из них, по словам де Клерка, «не знали даже, как надеваются кошки».
Альпинист-одиночка из Норвегии, тайваньцы и, особенно, южноафриканцы часто служили темой разговоров в палатке-столовой Холла. «При таком количестве неопытных альпинистов на горе, — нахмурившись, сказал Роб в один из апрельских вечеров, — пожалуй, вряд ли можно быть уверенным, что в этот сезон не случится ничего плохого».

К началу страницы

Глава восьмая. ПЕРВЫЙ ЛАГЕРЬ.

(16 апреля 1996 года. 5944 метров)

Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь мог претендовать на получение удовольствия от жизни на больших высотах — удовольствия в обычном смысле этого слова. Можно получить некое мрачное удовольствие от трудного подъема, каким бы медленным он ни был; но основную часть времени приходится проводить в крайне убогой обстановке высотного лагеря, где вы лишены даже этой радости. Курить невозможно; прием пищи приводит к рвоте; необходимость снижения веса грузов до скудного минимума исключает ввоз всякой литературы, не считая этикеток на жестянках с едой: всюду валяются банки от сардин, сгущенного молока и патоки; за исключением тех кратчайших мгновений, когда вы, против обыкновения, получаете эстетическое наслаждение, вам не на чем остановить взгляд, кроме как на унылой куче хлама в палатке да на мерзкой небритой физиономии вашего соседа — к счастью, шум ветра обычно заглушает его хриплое дыхание; наихудшим из всего этого является ощущение полной беспомощности и неспособности справиться с какой-либо нештатной ситуацией, которая может возникнуть в любой момент. Я пробовал утешать себя мыслью о том, что год назад я бы трепетал от одной идеи принять участие в нашем нынешнем приключении — тогда это казалось несбыточной мечтой; но высота производит такой же эффект на мозг, как и на тело: рассудок замутняется, теряет восприимчивость, и остается одно желание — покончить с этим мерзким делом и спуститься в более теплые края.
Эрик Шиптон, 1938 г. «На той горе»

Перед самым рассветом во вторник 16 апреля, после двухдневного отдыха в базовом лагере, мы двинулись вверх по ледопаду, чтобы начать нашу вторую акклиматизационную вылазку. Напряженно прокладывая себе путь в этом грозно застывшем хаосе, я обратил внимание, что мое дыхание уже не было таким тяжелым, как во время нашего первого путешествия вверх по леднику; мой организм начал адаптироваться к высоте. Однако страх быть раздавленным падающим сераком оставался по меньшей мере таким же, как раньше.
Я надеялся, что гигантская, нависающая под углом башня на высоте 5790 метров, окрещенная каким-то шутником из команды Фишера «Мышеловкой», к этому времени свалилась, но она по-прежнему таила в себе угрозу. Снова я надрывал свою сердечно-сосудистую систему, торопливо поднимаясь на эту махину, и снова повалился на колени, когда добрался до верхушки серака, хватая ртом воздух и дрожа от избытка адреналина разлившегося по моим жилам.
Если во время нашей первой акклиматизационной вылазки мы пробыли в первом лагере меньше часа и сразу вернулись в базовый лагерь, то на этот раз Роб запланировал две ночевки в первом лагере — во вторник и среду — и три во втором, после чего нам предстояло начать движение вниз.
В 9:00 утра, когда я добрался до месторасположения первого лагеря, Энг Дордж, наш сирдар среди шерпов-альпинистов, расчищал площадку под палатки на жестком снежном склоне.
В свои двадцать девять лет он был стройным мужчиной с изящными чертами лица, робким, угрюмым характером и с поражающей физической силой. В ожидании прибытия товарищей по команде я подобрал свободную лопату и начал копать, помогая ему. Через минуту я выбился из сил и сел передохнуть, вызвав тем самым смех шерпа. «Тебе нехорошо, Джон? — насмехался он. — Это только первый лагерь, шесть тысяч метров. Воздух здесь еще очень плотный».
Энг Дордж был выходцем из Пангбоче, представлявшем собой нагромождение каменных домов и террас с картофельными полями, лепившимися на прочном склоне горы на высоте 3960 метров. Его отец был уважаемым шерпом-альпинистом, который с малых лет обучал сына основам альпинизма, так что мальчик приобрел ценную квалификацию. Когда Энг Дордж был подростком, его отец ослеп от катаракты, и Энг Дордж ушел из школы, чтобы зарабатывать деньги для своей семьи.
В 1984 году, работая помощником повара в группе западных туристов, он привлек внимание канадской пары, Марион Бойд и Грэма Нельсона. Впоследствии Бойд рассказывала: «Я скучала по своим детям, и по мере того, как узнавала Энга Дорджа, он начинал все больше напоминать мне моего старшего сына. Энг Дордж был сообразительным, любознательным и чрезвычайно добросовестным. Он тащил тяжелый груз, и каждый день на большой высоте у него начиналось носовое кровотечение. Он меня заинтересовал».
С одобрения матери Энга Дорджа Бойд и Нельсон начали помогать юному шерпу деньгами, так что он смог вернуться в школу.
«Я никогда не забуду его вступительного экзамена (он поступал в региональную начальную школу в Кхумджунге, построенную сэром Эдмундом Хиллари). Энг был очень маленького роста, еще не созревший мальчик. Нас впихнули в тесную комнатку вместе с директором школы и четырьмя учителями. Энг Дордж с трясущимися коленками стоял посреди комнаты и пытался воскресить в памяти нехитрый запас поверхностных знаний, необходимых для этого устного экзамена. Мы все обливались потом… но его приняли с условием, что он будет сидеть с маленькими детьми в первом классе».
Энг Дордж стал способным учеником и получил образование, эквивалентное восьми классам, после чего ушел из школы и вернулся в индустрию туризма и альпинизма. Бойд и Нельсон, которые возвращались в регион Кхумбу несколько раз, были свидетелями его взросления. «Получив доступ к хорошей еде, которого раньше не имел, он вырос высоким и сильным, — рассказывала Бойд. — Он с большим волнением рассказывал нам о том, как учился плавать в бассейне в Катманду. В возрасте двадцати пяти лет, или около того, он научился ездить на велосипеде и увлекся творчеством Мадонны. Мы поняли, что он действительно вырос, когда подарил нам свой первый подарок — тщательно выбранный им тибетский ковер. Он хотел не только брать, но и давать».
Когда слава об Энге Дордже как сильном и находчивом альпинисте, распространилась среди западных покорителей вершин, он был повышен до роли сирдара и в 1992 году работал с Робом Холлом на Эвересте; к началу экспедиции Холла 1996 года Энг Дордж уже трижды побывал на вершине. С уважением и нескрываемой симпатией Холл называл его «мой главный помощник» и упоминал несколько раз, что считает роль Энга Дорджа решающей для успеха нашей экспедиции.
Солнце ярко светило, когда последний из моих товарищей притащился в первый лагерь, но к обеду с юга ветром пригнало пену перистых облаков; к трем часам над ледником нависли густые тучи и снег с яростным шумом валил на палатки. Непогода бушевала всю ночь; к утру, когда я выполз из укрытия, которое делил с Дугом, снежный покров достиг более 30 сантиметров. Множество лавин с грохотом пронеслось вниз с крутой стены над нами, но наш лагерь был в безопасном отдалении от них.
В четверг 18 апреля, на рассвете, когда небо прояснилось, мы собрали наши пожитки и отправились во второй лагерь, расположенный в четырех милях от первого и на 520 метров выше. Маршрут привел нас к основанию Западного цирка — высочайшего на земле каньона, представляющего собой ущелье в форме седла, выдолбленного в сердце массива Эвереста ледником Кхумбу. 7861-метровая громада Наптцзэ образовывала правую стену Западного цирка, массив Юго-западной стены Эвереста формировал левую стену, и обширные промерзшие склоны Лхоцзе напирали сверху, образуя переднюю стену.
Когда мы покидали первый лагерь, температура была очень низкой, и мои руки превратились в одеревеневшие клешни, но с первыми лучами солнца, проникшими на ледник, ледяные отражающие стены цирка собрали и усилили лучистое тепло, подобно громадной солнечной печи. Мне вдруг стало жарко, и я боялся повторения приступа сильнейшей головной боли, как тот, что случился у меня в базовом лагере, поэтому я разделся до нижнего белья и запихнул пригоршню снега себе под бейсбольную шапку. Следующие три часа я упорно и в ровном темпе поднимался вверх по леднику, останавливаясь только для того, чтобы попить воды из бутылки и пополнить запасы снега в шапке, по мере того как он таял на моих волосах.
На высоте 6400 метров, одурев от жары, я подошел к большому, завернутому в голубое пластиковое покрытие предмету, лежавшему рядом с тропой. Расплавленному от жары серому веществу моего мозга потребовалась минута или две для того, чтобы сообразить, что предмет был человеческим телом. Я в ужасе таращился на него несколько минут. Следующей ночью, когда я спросил об этом Роба, он сказал, что не уверен, но скорее всего, это труп шерпа, погибшего три года назад.
Расположенный на высоте 6500 метров, второй лагерь состоял приблизительно из 120 палаток, рассыпанных среди голых камней боковой морены ледника, вдоль его края. Высота здесь проявляла себя как коварная сила, действовавшая таким образом, что я чувствовал себя как с похмелья после хорошей попойки. Слишком несчастный для того, чтобы есть или даже читать, два следующих дня я в основном лежал в палатке, охватив руками голову и стараясь как можно меньше напрягаться. В субботу почувствовав себя чуть лучше, я поднялся на триста метров над лагерем, чтобы немного потренироваться и ускорить акклиматизацию; там, наверху цирка, в пятидесяти ярдах от главной тропы я наткнулся на другое тело в снегу, а точнее сказать — нижнюю половину тела. По типу одежды и кожаным ботинкам можно было предположить, что жертва была европейцем и что труп пролежал на горе по меньшей мере десять-пятнадцать лет.
Первое тело вывело меня из равновесия на несколько часов, шок от столкновения со вторым прошел почти сразу. Мало кто из тяжело шагающих альпинистов удостоил эти трупы даже мимолетным, беглым взглядом. Казалось, здесь, на горе, существует негласное соглашение делать вид, что иссушенные останки не являются реальностью — как будто ни один из нас не осмеливался признать, что здесь поставлено на карту.
В понедельник, 22 апреля, через день после возвращения из второго лагеря в базовый, мы с Энди Харрисом пошли к стоянке южноафриканцев, чтобы встретиться с их командой и попробовать разобраться, почему они стали такими изгоями. Их лагерь располагался в пятнадцати минутах ходьбы от наших палаток вниз по леднику и был разбит на вершине бугра, сложенного из обломков ледника. Флаги Непала и Южно-Африканской Республики, вкупе с рекламными полотнищами фирм «Кодак», «Эппл-Компьютер» и других спонсоров, развевались на двух высоких алюминиевых флагштоках. Энди просунул голову в дверь их палатки-столовой, сверкнул своей самой обворожительной улыбкой и окликнул: «Эй, привет! Есть здесь кто-нибудь?»
Как выяснилось, Иэн Вудал, Кэти О’Доуд и Брюс Херрод были на ледопаде, на пути вниз из второго лагеря, но там оказалась подружка Вудала, Александрина Годен, а также его брат Филип. Кроме того, в палатке-столовой была молодая энергичная женщина, которая представилась как Дешун Дизел и тут же пригласила нас с Энди к чаю. Все три члена команды казались равнодушными к рассказам о предосудительном поведении Иэна и к слухам о том, что их экспедиция находится под угрозой раздробления.
«Я впервые в жизни тренируюсь в подъеме на ледник, вот уже второй день», — рассказывала Дизел с энтузиазмом, указывая в направлении близлежащего серака, где альпинисты из нескольких экспедиций практиковались в ловкости на льду. «Мне это показалось очень интересным занятием. Через несколько дней я надеюсь подняться наверх по ледопаду». Я хотел было расспросить ее о нечестном поведении Иэна и о том, как она себя чувствовала, когда узнала, что не включена в злополучный список, но Дизел была так весела и остроумна, что у меня не хватило на это смелости. Поболтав минут двадцать, Энди пригласил всю их команду, включая Иэна, зайти вечером к нам в лагерь «и слегка кутнуть».
Вернувшись в свой лагерь, я нашел Роба, Каролину Маккензи и врача из команды Скотта Фишера Ингрид Хант за напряженными радиопереговорами с кем-то, находящимся выше на горе. Раньше, в этот же день, спускаясь из второго лагеря в базовый, Фишер наткнулся на одного из своих шерпов, Нгаванга Топче, сидящего на леднике на высоте 6400 метров. Тридцативосьмилетний ветеран альпинизма из долины Ролвалинг, беззубый, с приятным характером мужчина, Нгаванг три дня был занят перетаскиванием грузов и выполнением других обязанностей в верхних лагерях, но его товарищи-шерпы жаловались, что он много времени сидит сиднем и не выполняет свою долю работы.
Когда Фишер спросил об этом Нгаванга, тот признался, что чувствует себя плохо, с трудом держится на ногах и уже больше двух дней ему тяжело дышать, поэтому Фишер немедленно приказал ему спускаться к базовому лагерю. Но в культуре шерпов присутствует элемент «мачизма», поэтому многие мужчины с крайней неохотой признаются в плохом самочувствии. Считается, что шерпы не подвержены горной болезни, особенно выходцы из Ролвалинга, региона, знаменитого своими мужественными альпинистами. Те из них, кто заболел и, сверх того, откровенно в этом признался, зачастую попадают в черный список, и в дальнейшем их не нанимают для работы в экспедициях. Поэтому случилось так, что Нгаванг проигнорировал распоряжение Фишера и, вместо того чтобы идти вниз, пошел вверх, во второй лагерь, намереваясь провести там ночь.
Когда Нгаванг к вечеру добрел до палаток, он был в бредовом состоянии, спотыкался, словно пьяный, кашлял розовой, со сгустками крови пеной; все эти симптомы указывали на отек легких — таинственное заболевание, обычно со смертельным исходом, начинающееся, как правило, при подъеме на слишком большую высоту и в слишком быстром темпе, когда легкие наполняются жидкостью. Единственной действенной помощью при высокогорном отеке легких является быстрый спуск вниз; если жертва слишком долго остается на большой высоте, смертельный исход почти неизбежен.
В отличие от Холла, который настаивал на том, чтобы наша группа держалась вместе, под пристальным присмотром проводников, пока мы находимся выше базового лагеря, Фишер позволял своим клиентам во время периода акклиматизации ходить вверх-вниз по горе независимо друг от друга. В результате, когда стало понятно, что Нгаванг серьезно заболел, во втором лагере находились только четыре клиента Фишера: Дейл Круз, Пит Шенинг, Клев Шенинг и Тим Мэдсен — и ни одного проводника. Таким образом, ответственность за организацию спасения Нгаванга легла на плечи Клева Шенинга и Мэдсена — последний был тридцатитрехлетним лыжным патрульным из Эспена, штат Колорадо; он никогда не поднимался выше 4300 метров, и его уговорила присоединиться к этой экспедиции его подруга, ветеран Гималаев Шарлотта Фокс.
Когда я вошел в палатку-столовую Холла, доктор Маккензи говорила по радио с кем-то из второго лагеря: «Дай Нгавангу ацетазоламид, дексаметазон и десять миллиграммов нифедипина под язык… Да, я знаю, что рискую. Все равно дай… Сколько тебе говорить: он скорее умрет от отека легких, прежде чем мы сможем спустить его вниз, чем от того, что нифедипин понизит его давление до опасного уровня. Пожалуйста, доверься мне! И дай ему лекарства! Быстро!»
Но, видимо, не помогли ни лекарства, ни дополнительный кислород, ни помещение Нгаванга внутрь специальной надувной пластиковой камеры размером с гроб, в которой создавалось повышенное атмосферное давление — как на более низких высотах. Становилось темно, и поэтому Шенинг и Мэдсен начали осторожно спускать Нгаванга с горы, используя сдутую пластиковую камеру в качестве тобоггана, в то время как проводник Нил Бейдлман и команда шерпов поднимались с максимально возможной скоростью навстречу им из базового лагеря.
Бейдлман встретил Шенинга и Мэдсена с Нгавангом перед самым закатом солнца, близ вершины ледопада, и взял на себя операцию по спасению, разрешив Шенингу и Мэдсену вернуться во второй лагерь для акклиматизации. В легких у больного шерпа было так много жидкости, рассказывал Бейдлман, что «когда он дышал, звук был такой, словно кто-то потягивал через соломинку остатки молочного коктейля со дна стакана. На полпути вниз по ледопаду Нгаванг снял свою кислородную маску и вывернул ее, чтобы очистить от слизи впускной клапан. Когда он вытащил руки и я посветил фонарем на его перчатки, они были совершенно красными от крови, которую он откашлял в маску. Тогда я направил свет на его лицо — оно тоже было все в крови. Нгаванг поймал мой взгляд, и я увидел, как он был напуган, — продолжал Бейдлман. — Быстро сообразив, я сказал ему, чтобы он не волновался — дескать, кровь текла из его порезанной губы. Это его немного успокоило, и мы продолжили спуск».
Чтобы предохранить Нгаванга от перенапряжения, которое могло растревожить его больные легкие, во время спуска Бейдлман иногда поднимал больного шерпа и нес его на спине. Они прибыли в базовый лагерь после полуночи. Поддерживаемый кислородом и под внимательным присмотром доктора Хант, к утру Нгаванг почувствовал себя немного лучше. Фишер, Хант и большинство врачей, которых они позвали, были уверены в том, что состояние шерпа продолжало улучшаться теперь, когда он был на 1130 метров ниже, чем во втором лагере; обычно бывает достаточно спуститься хотя бы на 600 метров, чтобы наступило почти полное выздоровление. По этой причине, объясняет Хант, «не было никаких разговоров о вертолете» для эвакуации Нгаванга из базового лагеря в Катманду, что стоило бы 5 тысяч долларов.
«К сожалению, — рассказывает Хант, — состояние Нгаванга не улучшалось. Даже наоборот, утром оно снова ухудшилось». Когда Хант пришла к выводу, что ему необходима эвакуация, небо затянуло облаками, что делало полет вертолета невозможным. Она предложила шерпу Нгиме Кале, сирдару базового лагеря в команде Фишера, собрать отряд шерпов, который понесет Нгаванга вниз в долину. Однако Нгима воспротивился этой затее. По словам Хант, сирдар уверял, что у Нгаванга нет ни высокогорного отека легких, ни какой-то другой горной болезни, «скорее всего, он страдает от желудка» (так непальцы говорят о болях в животе) и эвакуация тут не нужна.
Хант уговорила Нгиму разрешить двум шерпам помочь ей в сопровождении Нгаванга на меньшую высоту. Однако пораженный болезнью мужчина двигался так медленно и с таким трудом, что после преодоления менее четверти мили стало очевидно, что он не сможет продвигаться своим ходом и что ей нужна гораздо большая помощь. Поэтому Хант развернулась и привела Нгаванга назад, в лагерь команды «Горного безумия», чтобы, как она говорит, «еще раз обдумать все варианты».
Состояние Нгаванга продолжало ухудшаться на протяжении этого длинного дня. Когда Хант попыталась снова поместить его в барокамеру, Нгаванг отказался, уверяя, как до этого Нгима, что у него нет отека легких. Хант консультировалась с другими врачами из базового лагеря, которые были у нее в экспедиции, но она не имела возможности обсудить ситуацию с Фишером. К этому времени Скотт был на подходе ко второму лагерю, куда он пошел, чтобы спустить вниз Тима Мэдсена: тот перенапрягся, когда тянул Нгаванга вниз по Западному цирку, и в результате у него у самого начался высокогорный отек легких. В отсутствие Фишера шерпы не желали подчиняться доктору Хант. Ситуация с каждым часом все больше обострялась. Как объяснял один из ее младших терапевтов, «у Ингрид голова шла кругом».
Хант, которой было тогда тридцать два года, завершила процедуру оформления своего пребывания в Непале в качестве резидента только в июле прошлого года. Хотя у нее не было предварительного опыта в специализации по высокогорной медицине, Хант провела четыре месяца, работая добровольцем медицинской помощи у подножий гор Восточного Непала. Она встретилась с Фишером случайно несколько месяцев назад в Катманду, когда он заканчивал оформлять разрешение на восхождение, а потом он пригласил ее сопровождать предстоящую экспедицию на Эверест в двойной роли — командного терапевта и менеджера базового лагеря.
Несмотря на все сомнения, в январе Хант все-таки согласилась на неоплачиваемую работу и уже в конце марта встречала команду в Непале стремясь внести свой вклад в успех экспедиции. Но одновременно управлять базовым лагерем и оказывать медицинскую помощь двадцати пяти членам команды в условиях отдаленного высокогорья оказалось значительно труднее, чем предполагалось. (Для сравнения, Роб Холл платил двум высококлассным специалистам — командному терапевту Каролине Маккензи и менеджеру базового лагеря Хелен Уилтон, выполнявшим вдвоем ту же работу, что делала Хант в одиночку и бесплатно.) Помимо этих затруднений, у Хант возникли проблемы с акклиматизацией, и она страдала серьезными головными болями и одышкой почти во все время пребывания в базовом лагере.
Во вторник вечером, после того как эвакуация потерпела неудачу и Нгаванг был возвращен в базовый лагерь, болезнь шерпа продолжала прогрессировать, отчасти потому, что и сам Нгаванг, и Нгима упрямо сопротивлялись всем усилиям Хант пролечить Нгаванга, настаивая на том, что у него нет отека легких. Еще днем доктор Маккензи послала срочное радиосообщение американскому доктору Джиму Литчу с просьбой поторопиться в базовый лагерь, чтобы помочь в лечении Нгаванга. Доктор Литч — уважаемый знаток высокогорной медицины, который в 1995 году поднимался на Эверест, прибыл к семи часам вечера, поднявшись от Фериче, где он служил добровольцем в клинике Гималайской спасательной ассоциации. Он нашел Нгаванга в палатке под присмотром шерпа, который позволил Нгавангу снять кислородную маску. Обеспокоенный состоянием Нгаванга, Литч был шокирован тем, что тот обходится без кислородной поддержки, к тому же Литч не мог понять, почему Нгаванга не эвакуировали из базового лагеря. Литч нашел Хант, больную, в ее палатке, и сказал о своем беспокойстве.
К этому времени Нгавангу стало совсем трудно дышать. Его немедленно вернули на кислородную поддержку, и на следующее утро — на среду 24 апреля — был затребован вертолет. Поскольку тучи и снежные шквалы сделали полет невозможным, Нгаванга погрузили в корзину, и шерпы под присмотром Хант понесли его вниз по леднику к Фериче.
После полудня мрачный Холл, не скрывая своей озабоченности происходящим, сказал: «Нгаванг сейчас в большой опасности. У него один из худших случаев отека легких, которые мне когда-либо приходилось видеть. Его следовало бы отправить вертолетом еще вчера утром, когда еще был шанс. Если бы заболел один из клиентов Скотта, а не шерп, не думаю, что его лечили бы так же небрежно. Пока они спустят Нгаванга в Фериче, возможно, будет уже слишком поздно, чтобы его спасти».
В среду вечером, когда больной шерп прибыл в Фериче после девятичасового путешествия из базового лагеря, его состояние продолжало ухудшаться, несмотря на то, что его поддерживали баллонным кислородом и теперь он находился на высоте 4270 метров, а это не намного выше уровня, на котором находилась деревня, где он провел большую часть своей жизни. Ошеломленная Хант решила поместить его в герметичную барокамеру, которая была установлена в лоджии, примыкающей к клинике Гималайской спасательной ассоциации. Будучи не в состоянии понять, какая может быть польза от этой жуткой камеры, Нгаванг попросил, чтобы вызвали буддистского ламу. Прежде чем согласиться на эту экзекуцию, он потребовал, чтобы в барокамеру вместе с ним положили молитвенник.
Барокамера функционирует правильно, если обслуживающий персонал постоянно подкачивает в нее свежий воздух с помощью ножного насоса. Два шерпа по очереди качали насос, пока изнуренная Хант следила за состоянием Нгаванга через пластиковое окошко в изголовье камеры. Около восьми часов вечера один из шерпов по имени Иета заметил, что у Нгаванга появилась пена изо рта и он явно прекратил дышать. Хант рывком открыла камеру и определила, что у него произошла остановка сердца — видимо из-за того, что он захлебнулся рвотной массой. Она начала делать ему искусственное дыхание и массаж сердца и сразу же позвала врача Ларри Силвера, одного из добровольцев в штате клиники Гималайской спасательной ассоциации, который находился в соседней комнате.
«Я был там через несколько секунд, — рассказывает Силвер. — Кожа Нгаванга была синего цвета. Все вокруг него было перепачкано рвотными массами, а его лицо и грудь были покрыты розовой пенистой слизью. Все было в ужасном беспорядке. Ингрид делала ему искусственное дыхание „рот в рот“, не обращая внимания на рвоту. Мне было достаточно одного взгляда на ситуацию, чтобы понять: „Этот парень умрет если не будет интубирован“». Силвер быстро сбегал в находящуюся рядом клинику за приборами скорой помощи, вставил эндотрахейную трубку в горло Нгаванга и начал подавать кислород в его легкие, сначала ртом а потом ручным насосом, к этому времени у шерпа начали восстанавливаться пульс и кровяное давление. Однако ко времени, когда сердце Нгаванга начало биться вновь, прошло приблизительно десять минут, и все это время его мозг оставался почти без кислорода. Как заметил Силвер: «Десять минут без пульса и необходимого уровня кислорода в крови — это более чем достаточное время, чтобы нанести серьезный неврологический ред».
Последующие сорок часов Силвер, Хант и Литч по очереди подкачивали кислород в легкие Нгаванга с помощью насоса, сжимая его вручную двадцать раз в минуту. Когда выделения поднимались и забивали сгустками трубку, вставленную в горло шерпа, Хант отсасывала ртом содержимое трубки, чтобы прочистить ее. Наконец в пятницу, 26 апреля, погода достаточно улучшилась для того, чтобы произвести эвакуацию вертолетом, и Нгаванг был отправлен в больницу в Катманду, но он так и не выздоровел. За последующие недели он ослабел в больнице, руки его болтались как плети, мускулы атрофировались, его вес стал меньше 80 фунтов. К середине июня Нгаванг умрет, оставив в Ролвалинге жену и четверых дочерей.
Как ни странно, большинство альпинистов на Эвересте знали о состоянии Нгаванга меньше, чем десятки тысяч людей, которые были вдалеке от горы. Информация распространялась благодаря Интернету, а для многих из нас в базовом лагере не было доступа к этой информации. К примеру, товарищ по команде мог позвонить домой по спутниковому телефону в Новую Зеландию или Мичиган и узнать от своей супруги, имеющей выход в Интернет, чем заняты южноафриканцы во втором лагере.
По крайней мере пять сайтов в Интернете получали донесения[37] от корреспондентов из базового лагеря Эвереста. Команда южноафриканцев содержала свой сайт, так же как и международная коммерческая экспедиция Мэла Даффа. Телевизионная программа «Nova» компании PBS организовала тщательно разработанный и очень информативный сайт, на котором размещалась ежедневно обновляемая информация от Лисла Кларка и выдающегося историка Эвереста Одри Солкелда, который был членом экспедиции «MacGillivray Freeman IМАХ». (Возглавляемая известным кинорежиссером и опытным альпинистом Дэвидом Бришерсом, который сопровождал Дика Басса при подъеме на Эверест в 1985 году, команда IMAX снимала полноформатный фильм, стоимостью в пять с половиной миллионов долларов, о подъеме на вершину.) Экспедиция Скотта Фишера имела не менее двух корреспондентов, посылающих донесения на пару конкурирующих сайтов.
Джен Бромет, которая ежедневно делала отчеты для «Outside online»[38], была одной из корреспонденток команды Фишера, но она не была клиенткой и не имела разрешения подниматься выше базового лагеря. Однако вторая Интернет-корреспондентка в команде Фишера была клиенткой и имела намерение пройти весь путь к вершине. Она посылала ежедневные донесения с маршрута для интерактивных масмедиа компании NBC. Ее звали Сэнди Хилл Питтман, и никто на горе не привлекал к себе такого пристального внимания и не порождал так много сплетен, как она.
Питтман была миллионершей из высшего света и альпинисткой. Она вернулась на Эверест в третий раз, чтобы попытаться подняться на вершину. В этом году она была решительно настроена достичь вершины и, таким образом, завершить свою сильно нашумевшую кампанию по восхождению на Семь вершин.
В 1993 году Питтман присоединилась к экспедиции с проводниками чтобы попытаться пройти по маршруту до Южной седловины и Юго-восточного гребня, и произвела шумиху второстепенной важности, появившись в базовом лагере со своим девятилетним сыном Бо и с няней, которая присматривала за ним. Однако, столкнувшись с множеством проблем, Питтман достигла только высоты 7300 метров и повернула обратно.
Она вернулась на Эверест в 1994 году, после того, как собрала более четверти миллиона долларов от корпоративных спонсоров с целью заполучить таланты четырех самых знаменитых альпинистов Северной Америки: Бришерса (который заключил контракт с телекомпанией NBC на съемку фильма об экспедиции), Стива Свенсона, Барри Бленчерда и Алекса Лоу. Лоу, признанный во всем мире, выдающийся альпинист, был нанят в качестве персонального проводника для Сэнди, за эту работу ему была уплачена солидная сумма. Чтобы провести вверх Питтман, четверо мужчин провесили веревки на той части маршрута, что поднималась наверх стены Кангчунг, крайне трудной и опасной стены на тибетской стороне горы. При сильной поддержке и помощи Лоу Питтман поднялась по перилам до высоты 6700 метров, но опять была вынуждена капитулировать перед вершиной. На этот раз проблема заключалась в опасном, неустойчивом состоянии снежного покрова, что заставило всю команду покинуть гору.
До того как я столкнулся с Питтман в Горак-Шепе во время перехода в базовый лагерь, я никогда не встречался с ней лицом к лицу, хотя слышал о ней уже на протяжении нескольких лет. В 1992 году «Men’s Journal» поручил мне написать статью о путешествии на мотоциклах «Харлей-Дэвидсон» из Нью-Йорка в Сан-Франциско в компании Яна Веннера (легендарного, чрезвычайно богатого издателя «Rolling Stone», «Men’s Journal» и «Us»), а также его состоятельных друзей, включая Роки Хилла, брата Питтман, и ее мужа Боба Питтмана, соучредителя MTV.
Езда на оглушительном, хромированном «Бычке», который одолжил мне Ян, была захватывающей, а мои высокородные спутники были достаточно дружественны. Но я имел чрезвычайно мало общего с каждым из них и не забывал, что нахожусь среди них в качестве наемного помощника Яна. За обедом Боб, Ян и Роки сравнивали разные самолеты, которыми они владели, обсуждали свои загородные виллы и говорили о Сэнди, которая в это время поднималась на гору Мак-Кинли. Когда Боб узнал, что я тоже был альпинистом, он воодушевился: «Вы с Сэнди должны объединиться и подняться вместе на какую-нибудь гору». Теперь, четыре года спустя, мы оказались вместе на горе.
У Сэнди Питтман рост был метр восемьдесят — на пять сантиметров выше меня, ее по-мальчишески короткие волосы выглядели умело уложенными даже здесь, на высоте 5200 метров. Энергичная и непосредственная, она выросла в Северной Калифорнии, где отец с малых лет учил ее жизни в палатках, пешим переходам и катанию на лыжах. Наслаждаясь свободой и жизнью в горах, она продолжала заниматься этими видами спорта на протяжении всех лет учебы в колледже и потом, но, когда она после неудачного первого брака в середине семидесятых переехала в Нью-Йорк, ее визиты в горы стали не столь частыми.
На Манхеттене Питтман работала и продавщицей, и редактором различных женских журналов, а в 1979 году вышла замуж за Боба Питтмана. Неизменно жаждущая общественного внимания, Сэнди создавала себе имя и образ, систематически оплачивая нью-йоркских общественных журналистов. Она проводила время в компании с Блейн Трамп, Томом и Меридит Брокау, Исааком Мизрахи, Мартой Стюарт. Для того чтобы более эффективно передвигаться между своим богатым поместьем в Коннектикуте и апартаментами в районе Центрального парка, наполненными произведениями искусства и прислугой в униформе, Сэнди с мужем купили вертолет и научились на нем летать. В 1990 году чета Питтманов появилась на обложке журнала «New York» как «семейная пара года».
Вскоре после этого Сэнди начала свою дорогую, получившую широкую огласку кампанию, решив стать первой американской женщиной, поднявшейся на Семь вершин. Однако последняя вершина — Эверест — никак не поддавалась, и в марте 1994 года Питтман потеряла первенство в этой гонке, уступив сорокасемилетней аляскинской альпинистке и акушерке Долли Лефевр. И все же Сэнди продолжала свои упорные попытки подняться на Эверест.
Как заметил однажды вечером в базовом лагере Бек Уэзерс, «когда Сэнди собирается подниматься в горы, она делает это совсем не так, как мы с тобой». В 1993 году Бек был в Антарктике, совершая с помощью проводника восхождение на массив Винсон, тогда же Питтман поднималась на эту гору в другой, сопровождаемой проводниками группе. Бек рассказывал, посмеиваясь: «Она взяла с собой огромный вещмешок, наполненный деликатесами, который с трудом могли поднять четыре человека. Кроме того, Сэнди взяла портативный телевизор и видеоплеер, так что она могла просматривать фильмы у себя в палатке. Я думаю, ты должен это описать, ведь не так много людей, которые поднимаются в горы в таком высоком стиле». Бек рассказывал, что Питтман щедро делилась содержимым своего мешка с другими альпинистами и что «она была очаровательна и интересовалась всем на свете».
Чтобы штурмовать Эверест в 1996 году, Питтман снова собрала такое снаряжение, какого обычно не увидишь в альпинистском лагере. За день до того, как отправиться в Непал, в одном из своих первых посланий для веб-сайта NBC она откровенничала:
Все мои личные вещи упакованы… Похоже, компьютеры и электронное оборудование занимают так же много места, как и альпинистское снаряжение… Два компьютера IBM, два записывающих устройства, CD-ROM-плеер, принтер и достаточный запас (я надеюсь) солнечных батарей и пультов управления к ним, чтобы обеспечить энергией всю эту кухню… Я и не мечтала покинуть город, не прихватив с собой уйму ближневосточных специй и любимую кофеварку «эспрессо». К тому же мы будем на Эвересте во время Пасхи, поэтому я беру четыре шоколадных яйца в обертках. Пасхальные яйца на высоте 5500 метров — каково? Посмотрим, что из этого выйдет!
В вечер перед отъездом хроникер светской жизни Билли Норвич организовал прощальную вечеринку для Питтман в центре Манхеттена. В списке гостей были Бьянка Джаггер и Калвин Клейн. Обожающая наряды Сэнди появилась в высокогорном альпинистском костюме, надетом поверх вечернего платья, добавив к этому горные альпинистские ботинки, кошки, ледоруб и обойму карабинов.
Прибыв в Гималаи, Питтман по возможности придерживалась правил поведения в высшем свете. Во время перехода в базовый лагерь молодой шерп Пемба каждое утро сворачивал ее спальный мешок и упаковывал ее рюкзак. Когда в начале апреля Сэнди пришла к подножию Эвереста в составе группы Фишера, среди множества ее вещей была кипа вырезок из газет и журналов, рассказывающих о ней; Сэнди раздавала эти вырезки другим жителям базового лагеря. Через несколько дней начали регулярно приходить шерпы-посыльные с бандеролями для Питтман, доставляемыми в базовый лагерь по почте DHL. В бандеролях были последние издания журналов «Vogue», «Vanity Fair», «People», «Allure». Шерпы были зачарованы рекламой дамского белья и считали, что пропитанные духами ленточки вставлялись в журналы для забавы.
Команда Скотта Фишера была сплоченной, состоящей из близких по духу людей; большинство товарищей по команде мирились со странностями Питтман и, казалось, не принимали их близко к сердцу. «Сэнди совала свой нос повсюду, потому что ей необходимо было быть в центре внимания и всегда тявкать о себе, — вспоминает Джен Бромет. — Но она была неплохим человеком и не привносила плохого настроения в группу. Она была энергичной и бодрой почти каждый день».
Тем не менее несколько высококлассных альпинистов не из ее команды считали Питтман играющей «на публику» дилетанткой. После ее неудачной попытки на Эвересте в 1994 году коммерческая телепередача, рекламирующая питательные кремы (главный спонсор экспедиции), громогласно осмеивала тех альпинистов, которые рекламировали Питтман как «альпинистку мирового класса». Но Питтман никогда так о себе не говорила; правда, она подчеркивала в статье для журнала «Men’s Journal», что ей хотелось бы, чтобы Бришерс, Лоу, Свенсон и Бленчард «поняли, что я не путаю свои способности страстно увлеченного человека с их мастерством мирового класса».
Ее знаменитые товарищи по команде 1994 года не говорили ничего, принижающего Питтман, по крайней мере публично. После той экспедиции Бришерс стал ее близким другом, а Свенсон неоднократно защищал ее от критиков. «Знаешь, — сказал мне Свенсон на общем сборе в Сиэтле вскоре по их возвращении с Эвереста, — может, Сэнди и не великий альпинист, но на стене Кангчунг она признавала свои недостатки. Да, это правда, что и Алекс, и Барри, и Дэвид, и я провешивали все веревки, но она вносила свой вклад, изо всех сил стараясь заработать позитивное общественное мнение об экспедиции, найти деньги и поддерживать связь со средствами массовой информации».
Однако у Питтман не было недостатка в клеветниках. Многих оскорбляла ее манера щеголять своим богатством и беззастенчивая погоня за популярностью. Как писала Джоана Кауфман в «Wall Street Journal»
В определенных кругах миссис Питтман больше известна как покорительница высшего света, а не горных вершин. Она и мистер Питтман были завсегдатаями всех званых вечеров и бенефисов и постоянными персонажами светской хроники. «Многих коробило от того, как Сэнди Питтман использовала людей, — говорит бывший партнер мистера Питтмана по бизнесу, пожелавший остаться неизвестным. — Ей была важна огласка. Если бы ей надо было подняться в горы анонимно, не думаю, что она стала бы это делать».
Справедливо это или нет, но, к ее несчастью, Питтман стала воплощением всего, что было достойно порицания в деле популяризации Диком Бассом Семи вершин, в том числе и в деле обесценивания высочайшей горы в мире. Обособленная от других своими деньгами, обслуживаемая платными провожатыми, неизменно занятая собой, Питтман не обращала внимания на негодование и насмешки, которые она вызывала у окружающих; она будет забыта так же, как героиня романа Джейн Остин — Эмма.




К началу страницы

Глава девятая. ВТОРОЙ ЛАГЕРЬ.

(28 апреля 1996 года. 6490 метров)

Мы рассказываем себе сказки, чтобы жить… Мы ищем проповедь в самоубийстве, пытаемся извлечь моральный или социальный урок из убийства. Мы интерпретируем то, что видим, выбирая наиболее реальные из множества вариантов. Мы живем, особенно если мы писатели, примеряя навязанную сюжетную линию к несоизмеримым с ней образам посредством «идей», благодаря которым мы научились замораживать ту зыбкую фантасмагорию, которая и есть наш реальный опыт.
Джоун Дидьон «Белый альбом»

В четыре часа утра, когда на моих наручных часах зазвенел будильник, я уже не спал; я не спал почти всю ночь, борясь за каждый вдох в этом скудном воздухе. Теперь наступило время начать жуткий ритуал выползания из теплого пухового кокона на ужасающий холод на высоте 6490 метров. Двумя днями раньше, в пятницу, 26 апреля, мы решили пройти весь путь из базового до второго лагеря за один день, чтобы начать нашу третью и последнюю акклиматизационную вылазку перед штурмом вершины. Этим утром, согласно превосходному плану Роба, мы поднимемся из второго лагеря в третий и проведем там ночь на высоте 7300 метров.
Роб приказал нам быть готовыми к выходу в 4:45 утра, следовательно, у меня было 45 минут, которых едва хватало, чтобы одеться, впихнуть в себя плитку шоколада и немного чая и пристегнуть кошки. Посветив налобным фонарем на дешевенький термометр на моей ветровке, которую я использовал как подушку, я увидел, что температура в тесной двухместной палатке была минус 14 градусов по Цельсию. «Дуг! — прокричал я шевелящемуся кому в спальном мешке рядом со мной. — Время подниматься на горку. Ты там уже проснулся?»
«Проснулся? — проскрипел он усталым голосом. — С чего ты взял, что я вообще засыпал? Знал бы ты, как мне дерьмово. Кажется, у меня что-то не в порядке с горлом. Я слишком стар для такого дрянного дела».
За ночь наши зловонные испарения сконденсировались на ткани палатки, образовав хрупкую внутреннюю оболочку изморози; когда я сел и начал копошиться в темноте, чтобы одеться, невозможно было не задевать низкие нейлоновые стены, и каждый раз, когда я их задевал, внутри палатки начиналась пурга, покрывающая все вокруг кристаллами льда. Не переставая дрожать, я быстро натянул на себя, один за другим, три слоя пушистого полипропиленового нижнего белья, затем верхнюю одежду из непродуваемого нейлона, после этого влез в тяжеленные, неуклюжие ботинки. Каждый раз, затягивая шнурки, я содрогался от боли; за прошедшие две недели состояние моих потрескавшихся, кровоточащих кончиков пальцев неуклонно ухудшалось на холоде.
Я вышел из лагеря, тяжело шагая, освещая себе дорогу налобным фонарем. Впереди меня шли Роб и Фрэнк, пробираясь между ледяными башнями и завалами из валунов, чтобы добраться до основного тела ледника. Следующие два часа мы поднимались по склону, пологому, как горка для начинающих лыжников, и наконец дошли до верхнего края ледника Кхумбу. Сразу за краем ледника поднималась стена Лхоцзе — громадное, наклонное море льда, которое светилось, как темный хром, в косых лучах рассвета. Спадая змейкой вниз из промороженных просторов, словно подвешенная к небесам, одинокая прядь девятимиллиметровой веревки призывно ждала. Я подобрал ее нижний конец, прикрепил свой жумар[39] к слегка потрепанной веревке и начал подъем.
С тех пор как мы покинули лагерь, я постоянно испытывал дискомфорт от холода; утеплившись, как мог, я ожидал эффекта, производимого солнечной радиацией каждое утро, когда солнце нагревало Западный цирк. Но этим утром, благодаря резкому ветру, который дул порывами с вершины горы, температура держалась около сорока градусов ниже нуля. У меня в рюкзаке был целый ворох свитеров, но, чтобы их надеть, мне надо было сначала снять перчатки, рюкзак и ветровку, повиснув на веревке. Опасаясь уронить что-либо, я решил подождать, пока не достигну менее крутой части стены, где смогу стоять уверенно, не болтаясь на веревке. Поэтому я продолжал подъем и замерзал все сильнее и сильнее.
Ветер поднимал громадные вихри снежной пыли, которые волнами спадали с горы, покрывая одежду слоем изморози. Поверх моих защитных очков образовался ледяной панцирь, мешающий видеть. Я начал терять чувствительность в ногах. Пальцы рук стали деревянными. Казалось, становится все опаснее двигаться вверх в таком состоянии. Я добрался до верхнего конца веревки на высоте 7010 метров на пятнадцать минут раньше проводника Майка Грума и решил подождать его и обсудить сложившуюся ситуацию. Но буквально перед тем, как Майк должен был подойти ко мне, его остановил голос Роба, заскрипевший из радио, которое Майк нес за пазухой. Майк прекратил подъем, чтобы ответить на вызов. «Роб приказывает всем идти вниз! — объявил он, пытаясь перекричать ветер. — Уходим отсюда!»
Был полдень, когда мы вернулись назад, во второй лагерь, чтобы оценить ситуацию и решить, что делать дальше. Я очень устал, но в остальном у меня все было в порядке. Джон Таск, врач из Австралии, слегка обморозил кончики пальцев. А вот Дуг пострадал всерьез. Сняв ботинки, он обнаружил отмороженные места на нескольких пальцах ног. Будучи на Эвересте в 1995 году, он обморозил ноги так сильно, что частично лишился больших пальцев ног и заработал хроническую недостаточность кровообращения, отчего стал крайне восприимчивым к холоду. Теперь это очередное обморожение сделало его еще более уязвимым в жестоких условиях высокогорья.
Однако еще хуже обстояло дело у Дуга с его дыхательными путями. Недели за полторы до отправления в Непал он перенес несложную хирургическую операцию на горле, после которой его трахея стала чрезвычайно чувствительна. Этим утром, задыхаясь на обжигающем, заснеженном воздухе, он, видимо, обморозил свою гортань. «Как мне дерьмово, — едва слышно кряхтел Дуг. — Я даже не могу говорить. Этот подъем выше моих сил».
«Рано тебе списывать себя со счетов, Дуглас, — возразил Роб. — Подожди, еще увидишь, как будешь себя чувствовать через пару дней. Ты у нас парень крепкий. Думаю, у тебя еще будет классная фотография с вершины, когда выздоровеешь». Уверения Роба не подействовали, Дуг уединился в нашей палатке и забрался с головой в спальный мешок. Было тяжело видеть его таким подавленным. Он стал мне хорошим другом, щедро делясь той мудростью, которую он приобрел во время неудавшейся попытки восхождения на вершину в 1995 году. Я носил на шее Кси-камень (священный буддистский амулет, освященный ламой из монастыря Пангбоче), который дал мне Дуг в начале экспедиции. Мне почти так же хотелось, чтобы он дошел до вершины, как хотелось дойти самому. К концу дня в лагере распространилась атмосфера шока и легкой депрессии. Гора, не проявив худшего из того, на что она была способна, послала снегопад, чтобы нас предостеречь. И не только наша команда была предупреждена и полна сомнений. Моральный дух нескольких команд во втором лагере, казалось, был в упадке.
Плохое настроение в большой мере проявилось в ссоре, которая разразилась между Холлом и лидерами команд Тайваня и Южной Африки из-за распределения ответственности за провешивание более мили перил которые были нужны, чтобы обезопасить маршрут на стену Лхоцзе. К концу апреля веревка уже была провешена между верхней оконечностью Западного цирка и третьим лагерем, это была половина пути вверх по стене. Чтобы завершить эту работу, Холл, Фишер, Иэн Вудал, Макалу-Го и Тодд Берлесон (американский руководитель сопровождаемой проводниками экспедиции «Альпийские восхождения») условились о том, что 26 апреля будут выделены по одному-два человека от каждой команды. Они объединят усилия, чтобы протянуть перила наверх по оставшейся части стены, на отрезке между третьим и четвертым лагерем, расположенным на высоте 7930 метров. Но все получилось не так, как планировалось.
Когда Энг Дордж и Лхакпа Чхири из команды Холла, проводник Анатолий Букреев из команды Фишера и шерп из команды Берлесона утром 26 апреля вышли из второго лагеря, шерпы из тайваньской и южноафриканской команд остались в своих спальных мешках и отказались сотрудничать. После обеда, когда Холл прибыл во второй лагерь и узнал об этом, он немедленно вышел на связь по радио, чтобы выяснить, почему этот план сорван. Шерп Ками Дордж, сирдар тайваньской команды, очень извинялся и обещал исправить ситуацию. Но когда Холл вызвал по радио Вудала, самодовольный южноафриканец, руководитель экспедиции, ответил залпом непристойной брани и оскорблений.
«Давай соблюдать приличия, дружище, — увещевал его Холл. — У нас ведь договоренность». На это Вудал ответил, что его шерпы остались в своих палатках только потому, что никто их не разбудил и не сказал, что необходима их помощь. Холл выпалил в ответ, что Энг Дордж несколько раз пытался их поднять, но они игнорировали его просьбы.
Тогда Вудал заявил: «Либо ты, либо твой шерп нагло лжете». Затем он пригрозил послать пару шерпов из своей команды, чтобы те «разобрались» с Энгом Дорджем с помощью кулаков.
Спустя два дня после этого малоприятного обмена мнениями неприязнь между нашей командой и южноафриканцами оставалась на том же уровне. Не прибавляли настроения во втором лагере и отрывочные сведения об ухудшающемся состоянии Нгаванга Топче. Так как ему становилось все хуже и хуже, даже на небольших высотах, врачи сделали предварительное заключение, что его болезнь, возможно, не была просто высокогорным отеком легких, а скорее отеком легких, отягченным туберкулезом или каким-либо другим легочным заболеванием, имевшимся у него ранее. Однако у шерпов был другой диагноз: они полагали, что одна из альпинисток из команды Фишера рассердила Эверест-Сагарматху, богиню небес, и что божество отомстило за это болезнью Нгаванга.
Альпинистка, о которой шла речь, состояла в интимных отношениях с членом экспедиции, совершавшей попытку восхождения на Лхоцзе. Поскольку тайн в пределах похожего на общежитие базового лагеря быть не может, то любовные свидания в одной из женских палаток не ускользнули от внимания других членов команды, особенно шерпов, которые сидели снаружи, указывая на палатку пальцами и тихо посмеиваясь. «Икс и Игрек заняты пикантным делом», — хихикали они и имитировали половой акт, вставляя палец в открытый кулак другой руки.
Но хотя шерпы и смеялись (а их собственные распутные нравы были всем известны), они очень не одобряли секс между неженатыми партнерами на божественных склонах Сагарматхи. Всякий раз, когда погода становилась ненастной, кто-нибудь из шерпов мог указать на тучи, сгустившиеся в поднебесье, и убедительно заявить: «Кто-то занят пикантным делом. Значит, быть беде. Теперь начнется буря».
Сэнди Питтман записала эту примету в своем дневнике еще во время экспедиции 1994 года; в 1996 году она послала такую запись в Интернет:
29 апреля 1994 года,
базовый лагерь Эвереста (5430 метров),
стена Кангчунг, Тибет
…сегодня после обеда прибыл почтовый курьер и принес нам письма из дома, а заодно журнал с девочками, который чей-то заботливый друг прислал альпинистам в качестве шутки. Половина шерпов отправилась с журналом в палатку для более детального его просмотра, тогда как вторая половина была обеспокоена бедой, которую, как они полагали, принесет рассматривание этого журнала. Богиня Джомолунгма, утверждали они, не любит «джиги-джиги», оскверняющие ее священную гору.
Буддизм, как он практикуется в регионе Кхумбу, отличается анимистическим подходом: шерпы благоговеют перед множеством божеств и духов, которые, как они говорят, обитают в ущельях, реках и горах региона. И чтобы быть уверенным в безопасности путешествия по этим коварным местам, чрезвычайно важно выразить истинное почтение ко всему сонму этих божеств.
Чтобы ублажить Сагарматху, в этом году, как, впрочем, и в любой другой год, шерпы построили в базовом лагере более дюжины великолепных, тщательно сконструированных каменных чортенов, по одному на каждую экспедицию. Совершенный куб высотой полтора метра, являвшийся алтарем нашего лагеря, был довершен триумвиратом тщательно подобранных остроконечных камней, над которыми поднимался трехметровый деревянный шест, увенчанный изящной веткой можжевельника. Пять длинных полос, составленных из разноцветных молитвенных флажков[40], были затем натянуты радиально от шеста над нашими палатками, чтобы защитить лагерь от напастей. Каждое утро перед рассветом сирдар нашего базового лагеря (доброжелательный, глубокоуважаемый шерп чуть старше сорока лет по имени Энг Тшеринг) должен был зажигать веточку можжевельника и петь молитвы возле чортена.
Те, кто отправлялись к ледопаду, — не важно, были это представители Запада или шерпы, — должны были пройти сквозь нежные облачка дыма и всегда справа от алтаря, чтобы получить благословение от Энга Тшеринга.
Но при всем внимании к таким ритуалам, буддизм, как он практикуется среди шерпов, является гибкой и недогматичной религией. Например, чтобы снискать благосклонность Сагарматхи, каждая команда, прежде чем впервые взойти на ледопад, должна была провести пуджу, или религиозную церемонию. Но если хилый, сморщенный лама, облеченный властью осуществлять контроль за проведением пуджи, был не в состоянии прийти из своей дальней деревушки в назначенный день, то Энг Тшеринг заявлял, что при прохождении через ледопад с нами все будет в порядке, потому что Сагарматха понимает, что мы намерены провести пуджу вскоре после этого.
Казалось, что шерпы точно так же относятся и к внебрачным связям на склонах Эвереста: хотя они и обращали внимание на запрет, но многие шерпы делали исключение, следуя своим собственным привычкам, — в 1996 году настоящий роман расцвел между шерпом и американкой из экспедиции IMAX. Поэтому тем более странным казалось то, что шерпы полагают ответственной за болезнь Нгаванга внебрачную связь, имевшую место в одной из палаток «Горного безумия». Но когда я указал на это несоответствие Лопсангу Джанбу (двадцатитрехлетнему шерпу из команды Фишера, который был сирдаром-альпинистом), он продолжал утверждать, что в действительности проблема состояла не в том, что одна из альпинисток Фишера «занималась пикантным делом» в базовом лагере, а скорее в том, что она спала со своим любовником на склонах горы.
«Гора Эверест — это богиня, для меня, для каждого, — с важным видом излагал Лопсанг через десять недель после экспедиции. — Только если муж и жена спят вместе — это хорошо. Но если Икс и Игрек спят вместе, это приносит неудачу моей команде… Поэтому я говорил Скотту: пожалуйста, Скотт, ты руководитель. Пожалуйста, прикажи Иксу не спать со своим Игреком во втором лагере. Пожалуйста. Но Скотт только смеялся. Сразу после того, как Икс и Игрек в первый раз остались в одной палатке, заболел Нгаванг Топче. И теперь он умер».
Нгаванг был дядей Лопсанга; они очень дружили друг с другом. Лопсанг был в отряде спасателей, который спускал Нгаванга вниз по ледопаду ночью 22 апреля. Затем, когда у Нгаванга в Фериче остановило дыхание и его надо было эвакуировать в Катманду, Лопсанг поспешил вниз из базового лагеря (с разрешения Фишера), чтобы сопровождать своего дядю в перелете на вертолете. Короткая поездка Лопсанга в Катманду и быстрое возвращение в базовый лагерь послужили причиной его сильного переутомления и относительно плохой акклиматизации, что не предвещало ничего хорошего для команды Фишера: Фишер полагался на него, по крайней мере, так же сильно, как Холл полагался на своего сирдара-альпиниста Энга Дорджа.
В 1996 году на Эвересте со стороны Непала находилось много именитых гималайских альпинистов, таких ветеранов, как Холл, Фишер Бришерс, Пит Шенинг, Энг Дордж, Майк Грум и Роберт Шауэр, австриец из команды IMAX. Но четверо альпинистов выделялись своим опытом даже в этой солидной компании — это были альпинисты, которые демонстрировали такую изумительную выносливость выше 7900 метров над уровнем моря, что составляли свою отдельную лигу. Это были: Эд Вистурс — киногерой в фильме компании IMAX; Анатолий Букреев, проводник из Казахстана, работающий на Фишера; шерп Энг Бебу, нанятый южноафриканской экспедицией; и Лопсанг.
Общительный, приятный внешне и чрезвычайно добрый, Лопсанг был очень дерзок и привлекателен. Он вырос в регионе Ролвалинг, был единственным ребенком в семье, не пил и не курил, что было необычно для шерпа. Его легко было рассмешить, и он смеялся, сверкая золотым передним зубом. Несмотря на худощавость Лопсанга и невысокий рост, его грациозные манеры, вкус к тяжелой работе и необычайные атлетические способности сделали его знаменитостью региона Кхумбу. Фишер говорил, что, по его мнению, Лопсанг имел возможность стать «вторым Райнхольдом Месснером». Как известно, Месснер — знаменитый альпинист из Тироля, во всем мире признанный величайшим покорителем Гималаев всех времен.
Лопсанг проявил себя впервые в 1993 году, в двадцатилетнем возрасте, когда его наняли нести грузы для объединенной индийско-непальской экспедиции на Эверест, в значительной степени состоящей из альпинисток и возглавляемой индуской Бечендри Пал. Как самого молодого члена экспедиции, Лопсанга первоначально определили на вспомогательную роль, но его сила была столь впечатляющей, что в последний момент его взяли в группу, штурмующую вершину, и 16 мая он взошел на Эверест без кислородной поддержки.
Через пять месяцев после подъема на Эверест Лопсанг с японской командой поднялся на Чо-Ойю. Весной 1994 года он работал на Фишера в «Экспедиции защитников окружающей среды Сагарматхи» и достиг вершины Эвереста во второй раз, и опять без кислородной поддержки. В сентябре того же года Лопсанг сделал попытку подъема по Западному гребню Эвереста с норвежской командой и был застигнут лавиной; пролетев 60 метров вниз по горе, он как-то умудрился задержать свое падение с помощью ледоруба и тем самым спас жизнь себе и еще двум товарищам, бывшим с ним в одной связке, но его дядя, шерп Мингма Норбу, который не был связан с другими, нашел там свою смерть. Хотя эта потеря сильно потрясла Лопсанга, она не ослабила его рвения к альпинизму.
В мае 1995 года он третий раз взошел на Эверест, не пользуясь кислородом, теперь в качестве работника в экспедиции Холла; а три месяца спустя он поднялся на 8045-метровый Броуд-Пик в Пакистане, работая на Фишера. Ко времени, когда Лопсанг шел на Эверест с Фишером в 1996 году, он имел только три года альпинистского опыта, но за это короткое время он принял участие не меньше чем в десяти экспедициях и заработал репутацию высокогорного альпиниста наивысшей квалификации.
В 1994 году, поднимаясь вместе на Эверест, Фишер и Лопсанг очень восхищались друг другом. Оба они обладали безграничной энергией, неотразимым обаянием и умением покорять женские сердца. Относясь к Фишеру как к наставнику и примеру для подражания, Лопсанг даже начал собирать свои волосы в «конский хвост», как это делал Фишер. «Скотт очень сильный парень, я тоже очень сильный парень, — объяснял мне Лопсанг без ложной скромности. — Мы хорошая команда. Скотт не платит мне так хорошо, как Роб или японцы, но мне не нужны деньги; я смотрю в будущее, и Скотт есть мое будущее. Он сказал мне: „Лопсанг, мой сильный шерп! Я сделаю тебя знаменитым!“ …Я думаю, у Скотта относительно меня большие планы в „Горном безумии“».

К началу страницы

Глава десятая. СТЕНА ЛХОДЗЕ.

(29 апреля 1996 года. 7130 метров)

Американской публике не свойственны национальные симпатии к горным восхождениям, в отличие от альпийских стран Европы или от Британии, которая изобрела спорт. В этих странах существовало некое понимание, и хотя простой человек с улицы мог в целом согласиться с тем, что это безрассудный риск для жизни, он все же признавал, что покорение вершины было делом, которое надо совершить. В Америке подобного понимания не было.
Уолт Ансуорт «Эверест»

Следующий день после нашей первой попытки добраться до третьего лагеря был подпорчен ветром и варварским холодом. Вся команда Холла предприняла вторую попытку, за исключением Дуга (который остался во втором лагере, чтобы подлечить свою больную гортань). Я взбирался по линялой нейлоновой веревке, протянувшейся на триста метров вверх вдоль необъятного склона стены Лхоцзе; казалось, что этому подъему не будет конца, и чем выше я поднимался, тем медленнее двигался. Я подтягивал рукой в перчатке свой жумар вверх по перилам и повисал на нем, чтобы отдохнуть и сделать два обжигающих, тяжелых вдоха; затем я поднимал левую ногу вверх, впечатывал кошку в лед и отчаянно набирал в два приема полные легкие воздуха; потом приставлял правую ногу к левой, делал очень глубокий вдох и выдох, снова глубоко вдыхал и выдыхал и подтягивал жумар вверх по веревке еще один раз. Три последних часа я напрягал себя на полную катушку и предполагал, что буду напрягаться и дальше, по крайней мере еще час, до того как смогу отдохнуть. Таким мучительным способом, продвигаясь шагами, выверенными до дюйма, я поднимался в направлении группы палаток, считая, что они взгромоздились где-то на отвесной стене.
Люди, которые не поднимаются в горы (а это можно сказать о подавляющем большинстве человечества), склонны полагать, что этот спорт является всего лишь безрассудной дионисийской погоней за острыми ощущениями при подъеме. Но мнение об альпинистах как о каких-то адреналиновых наркоманах, охотящихся за дозой наркотика, является заблуждением, по крайней мере в случае с Эверестом. То, чем я занимался здесь наверху, не имело почти ничего общего ни с банджи-джампингом ни со скайдайвингом, ни с ездой на мотоцикле со скоростью 200 километров в час.
Выше комфортабельного базового лагеря экспедиция фактически превращалась в этакое кальвинистское мероприятие. Коэффициент соотношения между страданием и удовольствием был здесь на порядок выше, чем в других горах, на которых мне довелось побывать; я быстро пришел к пониманию того, что подъем на Эверест был в первую очередь сопряжен с нескончаемой болью. И подвергая себя неделю за неделей тяжелому труду, скуке и страданиям, я обнаружил, что большинство из нас, пожалуй, искали, помимо всего прочего, чего-то похожего на молитвенный экстаз.
Конечно, для некоторых покорителей Эвереста вступало в действие бесчисленное множество других, менее целомудренных мотиваций, таких, как хоть и небольшая, но известность, профессиональный успех, обычное хвастовство, прозаичная прибыль. Но подобные низкие соблазны присутствовали в гораздо меньшей мере, чем склонны полагать многие критики. И то, что я наблюдал на протяжении нескольких недель, заставило меня существенно изменить представление о некоторых товарищах по команде.
Взять к примеру Бека Уэзерса, который в данный момент казался крошечным красным пятнышком внизу на льду, в 150 метрах от меня, чуть ли не в самом конце длинной цепочки альпинистов. Мои первые впечатления о нем не были благоприятными: шумный и веселый патолог из Далласа с менее чем посредственной альпинистской квалификацией, казалось, шел к горе как богатый республиканец, желающий добавить вершину Эвереста в свой сундук с трофеями. Но чем лучше я его узнавал, тем большее уважение он заслуживал в моих глазах. Не обращая внимания на жесткие новые ботинки, превратившие его ноги в рубленый бифштекс, Бек продолжал день за днем, хромая, подниматься в гору, почти не упоминая о, должно быть, ужасной боли. Он был крепким, энергичным, решительным и выносливым. И то, что я вначале принял за кичливость, все больше и больше становилось похоже на избыток жизненной энергии. Этот мужчина, казалось, никому в мире не желал зла (если не брать во внимание Хиллари Клинтон). Веселый нрав Бека и его безграничный оптимизм были такими всепобеждающими, что я невольно почувствовал к нему большую симпатию.
Сын профессионального офицера военно-воздушных сил, Бек провел свое детство, сменяя одну военную базу на другую, пока не осел в Уичито-Фолс, где поступил в колледж. Он окончил медицинскую школу, женился, обзавелся двумя детьми, обосновался в Далласе и благополучно занялся прибыльной практикой. В 1986 году, в возрасте сорока лет, он провел отпуск в Колорадо, после чего вдруг почувствовал зов вершин и записался на курсы начинающего альпиниста в Скалистых горах Национального заповедника.
У врачей принято заниматься чем-то кроме профессиональной деятельности; Бек не был первым среди врачей, которого чрезмерно увлекло новое хобби. Но альпинизм не похож ни на гольф, ни на теннис, ни на всякие другие игры, которыми увлекались близкие ему люди. Требования, которые предъявлял альпинизм, — физическое и эмоциональное напряжение, совершенно реальный риск — превращали восхождения в горы во что-то большее, чем просто игру. Восхождение было как сама жизнь, только гораздо более острая и рельефная, и ничто другое не притягивало Бека в такой степени. Его жену Пич все меньше устраивало увлечение Бека, ведь альпинизм отнимал его у семьи. И она была более чем недовольна, когда вскоре после начала занятий этим спортом Бек объявил, что он принял решение взойти на Семь вершин.
Эгоистичный и грандиозный замысел, овладевший Беком, мог быть реализован, это не была пустая болтовня. Я обнаружил подобную серьезность устремлений и у Лу Кейсишка, юриста из Блумфилд-Хиллз, и у Ясуко Намбы, тихой японской женщины, которая каждое утро ела лапшу на завтрак, и у Джона Таска, пятидесятишестилетнего анестезиолога из Брисбена, который начал заниматься альпинизмом после увольнения из армии.
«Когда я оставил войска, то обнаружил, что потерялся в этой жизни», — жалуясь, говорил Таск с сильным австралийским акцентом. В армии он был важной фигурой — полковником специальных военно-воздушных сил, австралийского эквивалента «зеленых беретов». Побывав два раза во Вьетнаме в разгар воины, он оказался совершенно неподготовленным к однообразию и скуке жизни без униформы. «Я обнаружил, что фактически не умею даже разговаривать с цивильными, — продолжал он. — Мой брак распался. Единственное, что мне светило, — это длинный темный туннель, в конце которого была дряхлость, старость и смерть. Тогда я начал подниматься в горы, и этот спорт дал мне то, чего так не хватало мне в гражданской жизни, — сложные задачи, дух товарищества, смысл существования».
По мере того как возрастали мои симпатии к Таску, Уэзерсу и некоторым другим товарищам по команде, я чувствовал все больший дискомфорт из-за своей роли журналиста. У меня не было сомнений, что при необходимости я напишу откровенно и о Холле, и о Фишере, и о Сэнди Питтман: каждый из них годами настойчиво искал внимания средств массовой информации. Совсем по-другому стоял вопрос с моими братьями-клиентами. Когда они записывались в экспедицию Холла, никто им не говорил, что среди них будет репортер, писака, без остановки марающий бумагу, тихо записывающий их слова и поступки для того, чтобы обнажить их слабые струнки перед заведомо неблагодарной публикой.
После того как экспедиция завершилась, Уэзерс давал интервью для телепередачи «Поворотный пункт». Во фрагменте интервью, который не попал в отредактированную версию для широкого вещания, представитель «АВС News» Форрест Сойер спросил Бека: «Как вы себя чувствовали рядом с репортером, который был с вами вместе?» Бек ответил:
Это прибавляло немало напряжения. Я был все время слегка озабочен мыслью: знаешь, ведь этот парень собирается по возвращении написать статью, которую прочитает пара миллионов людей. Да и что хорошего в том, чтобы просто подниматься с группой альпинистов и валять дурака. А то, что кто-то может представить тебя на страницах журнала каким-то шутом или клоуном, действует на психику, приходится все время думать, как ты играешь свою роль, как упорно продвигаешься вперед. И я волновался, как бы это не завело всех слишком далеко. Даже проводников. В том смысле, что им просто необходимо было привести людей на вершину горы, потому что, опять же, о них напишут и о них будут говорить.
Минутой позже Сойер спросил: «У вас не было ощущения, что присутствие репортера слишком давит на Роба Холла?» Бек ответил:
А как же иначе. Роб этим зарабатывал на жизнь, а для проводника нет ничего хуже, если вдруг кто-то из его клиентов попадает в беду… Конечно, у него был замечательный сезон два года назад, когда они подняли на вершину всю группу, это был уникальный случай. И, если честно, я думаю, он считал нашу группу достаточно сильной, чтобы это повторить… Пожалуй, присутствие репортера все-таки стимулирует, потому что если уж ты снова начинаешь мелькать в новостях и на страницах журналов, то о тебе заведомо будут говорить хорошо.
Поздним утром я наконец дотащился до третьего лагеря — он представлял собой трио из маленьких желтых палаток на полпути к головокружительной громаде стены Лхоцзе. Палатки прижались одна к другой на платформе, высеченной нашими шерпами в ледяном склоне. Когда я прибыл, Лхакпа Чхири и Арита все еще усердно трудились над платформой для четвертой палатки, поэтому я снял рюкзак и помог им рубить лед. На высоте 7300 метров я смог сделать только семь-восемь ударов ледорубом и должен был пару минут переждать, чтобы восстановить дыхание. Нет нужды объяснять, что мой вклад в общее дело был незначительным и потребовалось еще около часа, чтобы завершить эту работу.
Наш крошечный лагерь, расположенный на незащищенном карнизе на тридцать метров выше палаток других экспедиций, являл собой захватывающее зрелище. В течение нескольких недель мы трудились в каньоне; теперь, впервые за всю экспедицию, открывающаяся взгляду перспектива состояла большей частью из неба. Стаи невесомых кучевых облаков быстро двигались под солнцем, окружающий ландшафт покрывался то их переменчивыми тенями, то ослепительным светом. Ожидая прихода своих товарищей по команде, я сидел, свесив ноги над пропастью, изумленно глядя на облака, обозревая стоявшие внизу вершины высотой 6700 метров и выше, которые месяц назад возвышались у нас над головой. Наконец-то я ощутил, что действительно нахожусь рядом с крышей мира.
Вершина, однако же, по-прежнему была наверху, на расстоянии вертикальной мили, увенчанная нимбом из конденсата, сдуваемого штормовым ветром. Но даже притом, что верх горы обдувался ветром, несущимся со скоростью в добрую сотню миль в час, воздух в третьем лагере едва колыхался, и с течением дня я стал чувствовать, что все больше и больше пьянею от бешеной солнечной радиации, — во всяком случае, я надеялся, что меня развезло от жары, а не от начинающегося отека мозга.
Высокогорный отек мозга (ВОМ) случается не так часто, как высокогорный отек легких (ВОЛ), но он представляет большую опасность для жизни. Высокогорный отек мозга является тяжелым заболеванием, он случается, когда пораженные кислородным голоданием кровяные сосуды головного мозга начинают пропускать жидкость, приводя к серьезному опуханию мозга, которое происходит почти при полном отсутствии симптомов болезни. Когда повышается внутричерепное давление, двигательные и умственные реакции ухудшаются с ужасающей скоростью — как правило, обычно в течение нескольких часов, а то и меньше, и часто жертва даже не замечает изменений. Следующей ступенью является кома, а затем, если срочно не эвакуировать больного на меньшую высоту, наступает смерть.
Мысль о высокогорном отеке мозга засела у меня в тот день в голове, потому что два дня назад клиент Фишера по имени Дейл Круз, сорокачетырехлетний дантист из Колорадо, был спущен вниз с серьезными симптомами этого заболевания прямо отсюда, из третьего лагеря. Давний друг Фишера, Круз был сильным и очень опытным альпинистом. 26 апреля он поднялся из второго лагеря в третий, заварил чай себе и своим товарищам по команде, а затем прилег в палатке подремать. «Меня свалил сон, — рассказывает Круз, — и я проспал почти двадцать четыре часа, до двух часов следующего дня. Когда наконец меня кто-то разбудил, окружающим сразу же стало очевидным, что мои мозги не работают, хотя мне так не казалось. Скотт сказал мне: „Мы должны сейчас же спустить тебя вниз“».
Крузу было невероятно трудно даже попытаться одеться. Он надел свою альпинистскую «упряжь» наизнанку, так, что мог из нее вылететь, и не застегнул пряжку; к счастью, Фишер и Нил Бейдлман заметили это до того, как Круз начал спуск. «Если бы он попытался спускаться вниз на веревке в таком виде, — говорит Бейдлман, — то немедленно вылетел бы из своей упряжи и свалился бы к подножию стены Лхоцзе».
«Было такое ощущение, как будто я очень пьян, — вспоминает Круз. — Я не мог идти, не спотыкаясь, и совершенно потерял способность думать или говорить. Да, это очень странное чувство. У меня в голове было несколько слов, но я никак не мог сообразить, как мне их произнести. Поэтому Скотт и Нил должны были одеть меня и убедиться в том, что альпинистская упряжь на мне в порядке, затем Скотт спустил меня вниз по перилам». Когда Круз наконец прибыл в базовый лагерь, то, по его словам, потребовалось еще три-четыре дня, чтобы он смог пройти путь от своей палатки до палатки-столовой, не спотыкаясь на каждом шагу.
Когда вечернее солнце спряталось за Пумори, температура в третьем лагере упала больше чем на четырнадцать градусов, и как только воздух остыл, в голове у меня прояснилось: мои опасения по поводу высокогорного отека мозга рассеялись, по крайней мере, на текущий момент. На следующее утро, после ужасной бессонной ночи на высоте 7300 метров, мы спустились во второй лагерь, а днем позже, 1 мая, продолжили спуск к базовому лагерю, чтобы восстановить силы перед штурмом вершины.
Наша акклиматизация официально была теперь завершена, и, к моему приятному удивлению, стратегия Холла оказалась действенной: после трех недель пребывания на горе я обнаружил, что воздух в базовом лагере стал казаться густым, обильно насыщенным кислородом, по сравнению с жестокой, разреженной атмосферой в верхних лагерях.
Однако не так хорошо обстояли дела с моим телом. Я потерял около девяти килограммов мышечной массы, по большей части на плечах, спине и ногах. Я также сжег, фактически, весь свой подкожный жир, что сделало меня гораздо более чувствительным к холоду. Несмотря на это, самой худшей проблемой была моя грудная клетка: сухой кашель, который я подхватил еще в Лобуче, стал таким тяжелым, что я надорвал грудную клетку во время особо сильных приступов кашля в третьем лагере. Кашель не ослабевал, и каждый раз, когда я кашлял, это было похоже на сильный удар по ребрам.
Большинство других клиентов в базовом лагере находились в столь же разбитом состоянии — это было обычное явление при жизни на склонах Эвереста. Через пять дней те из нас, кто был в команде Холла и Фишера, уйдут из базового лагеря, чтобы штурмовать вершину. Надеясь замедлить ход болезни, я решил отдохнуть, жадно глотал ибупрофен и заталкивал в себя столько калорий, сколько было возможно.
Холл с самого начала запланировал восхождение на 10 мая. «Из четырех моих восхождений на Эверест, — объяснял он, — два состоялись десятого мая. По убеждению шерпов, десятое число является для меня „благоприятной“ датой». Но была и более прозаическая причина для выбора этой даты: ежегодное ослабление и усиление муссонов приводило к тому, что наиболее благоприятная погода в году выпадала на 10 мая или где-то около. Весь апрель мощные воздушные потоки двигались в сторону Эвереста, обдувая пирамиду вершины ветром ураганной силы. Даже в те дни, когда в базовом лагере было совершенно спокойно и он был залит солнцем, с вершины слетало огромное облако сносимого ветром снега. Но мы надеялись, что в начале мая приближающийся муссон из Бенгальского залива направит поток воздуха на север, в Тибет. Если этот год будет похож на прошлый, то в промежутке между прекратившимся ветром и вновь начавшимися муссонными бурями нам будет подарено маленькое окно ясной, тихой погоды, при которой будет возможен штурм вершины.
Как ни печально, эта информация ни для кого не была секретом, и каждая экспедиция обращала свои взоры на это же самое окно благоприятной погоды. В надежде избежать опасности скопления альпинистов на гребне вершины, Холл провел большое совещание с руководителями других экспедиций в базовом лагере. Было решено, что Геран Кропп, молодой швед, который приехал на велосипеде из Стокгольма в Непал, сделает 3 мая первую попытку, в одиночку. Следующей должна была быть команда из Черногории. Затем, 8 и 9 мая, наступит черед экспедиции IMAX.
Было решено, что команда Холла отправится на вершину 10 мая, вместе с экспедицией Фишера. Питер Неби, альпинист-одиночка из Норвегии, уже ушел: в один из дней он тихо покинул базовый лагерь и вернулся в Скандинавию после того, как его чуть было не убило упавшим камнем внизу, на Юго-западной стене. Группа, возглавляемая американскими проводниками Тоддом Берлесоном и Питом Этансом, как и коммерческая команда Мэла Даффа и еще одна британская коммерческая команда, пообещали не подниматься на вершину 10 мая; тайваньцы тоже.
Однако Иэн Вудал заявил, что южноафриканцы пойдут на вершину, когда им заблагорассудится, может и 10 мая, а кому это не нравится, может проваливать.
Холл, которого обычно было трудно рассердить, впал в ярость, когда узнал об отказе Вудала кооперироваться. «Я не хочу оказаться на вершине горы рядом с этими понтёрами», — негодовал он.




К началу страницы

Навигация по книге

Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Предисловие.
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть I (1-5).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть II (6-10).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть III (11-16).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть IV (17-21).