Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть I (1-5).

 

Навигация по книге

 

Джон Кракауэр В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста.

Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Предисловие.
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть I (1-5).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть II (6-10).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть III (11-16).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть IV (17-21).

Глава первая. НА ВЕРШИНЕ ЭВЕРЕСТА

(10 мая 1996 года. 8848 метров)

Верхняя часть этой великой вершины словно обнесена кордонам, за который не может ступить ни один человек. В действительности же все дело в том, что на высоте 7600 метров и выше пониженное атмосферное давление так сильно влияет на человеческий организм, что по-настоящему сложный альпинизм невозможен, а последствия даже слабой бури могут оказаться трагическими. И только идеальные погодные условия и хорошее состояние снежного покрова дают хоть какой-то шанс на успех, но на последнем участке восхождения ни одна экспедиция не имеет возможности дожидаться удобного момента..
Нет, вовсе неудивительно, что Эверест не сдался после первых попыток его одолеть, наоборот, было бы крайне удивительно и даже грустно, если бы он все-таки позволил себя покорить, ибо это не в характере великих гор. Наверное, мы стали излишне самонадеянными в наш век технических достижений, вооружившись отличными «кошками» и каучуковыми башмаками. Мы забыли, что эта гора по-прежнему диктует свои условия и дарует успех, только когда сама того пожелает. Иначе почему альпинизм по сей день сохраняет свою непостижимую притягательность?
Эрик Шиптон, 1938 г. «На той горе»

Стоя на вершине мира, одной ногой в Китае, другой в Непале, я соскреб лед со своей кислородной маски, развернулся плечом к ветру и рассеянно уставился на громаду Тибета. На каком-то неясном, обрывочном уровне я понимал, что ширь земли, простирающаяся у меня под ногами, являет собой поистине захватывающее зрелище. Многие месяцы я грезил об этом миге и предощущал взрыв чувств, который должен ему сопутствовать. Но теперь, когда я наконец и в самом деле очутился на вершине Эвереста, у меня совсем не было сил для эмоций.

Сильный ветер закрыл облаками вершину Эвереста.

Сильный ветер закрыл облаками вершину Эвереста
Сильный ветер закрыл облаками вершину Эвереста. 12 мая, спускаясь после урагана из четвертого лагеря и находясь на высоте 7600 метров, Кракауэр обернулся назад, чтобы еще раз взглянуть на верхнюю часть пика, где погибли его товарищи — Холл, Харрис, Хансен и Фишер. Намбу смерть от холода настигла на Южной седловине, всего в двадцати минутах ходьбы от палаток.

Это случилось 10 мая 1996 года. Было слегка за полдень. Я не спал уже пятьдесят семь часов. Вся еда, которую я смог впихнуть в себя за последние три дня, состояла из миски бараньего супа и горсти арахиса «М&М». Несколько недель сильнейшего кашля надорвали мне грудную клетку, и обычное дыхание превратилось в мучительное испытание. Высоко в тропосфере, на высоте 8848 метров, в мозг поступало так мало кислорода, что мои умственные способности снизились до уровня отсталого ребенка. В таких обстоятельствах я был не в состоянии чувствовать ничего, кроме холода и усталости.
Я достиг вершины на несколько минут позже Анатолия Букреева, русского проводника, работавшего в американской коммерческой экспедиции, и лишь слегка опередил Энди Харриса, проводника новозеландской команды, к которой я принадлежал. С Букреевым мы были едва знакомы, а Харриса я успел хорошо узнать и полюбить за последние шесть недель.

Энди Харрис, новозеландец, 31 год, проводник из команды Роба Холла.

Энди Харрис, новозеландец, 31 год, проводник из команды Роба Холла
Энди Харрис, новозеландец, 31 год, проводник из команды Роба Холла.

Наскоро сделав четыре снимка Харриса и Букреева в эффектных позах на вершине, я развернулся и устремился вниз. Мои часы показывали 13 часов 17 минут. В общей сложности, я провел на крыше мира меньше пяти минут.
Чуть позже я притормозил, чтобы сделать еще один снимок. Это был вид на Юго-восточный гребень, по которому мы поднимались. Наводя объектив на двух альпинистов, продвигавшихся к вершине, я заметил нечто, что до того момента ускользало от моего внимания. На юге, где еще час назад небо было совершенно чистым, теперь пелена облаков затянула Пумори, Ама-Даблам и другие более низкие вершины, окружавшие Эверест.
Позднее, после того как будут обнаружены тела шести погибших, а поиски двух других будут прекращены, после того как у моего товарища по команде Бека Уэзерса хирурги ампутируют пораженную гангреной правую руку, люди будут спрашивать: почему, если погода начала портиться, альпинисты на горе не обратили на это внимания?

Балкон, 8413 метров.

Балкон 8413 метров 10 мая 7-20 утра
Балкон, 8413 метров, 10 мая, 7:20 утра. Два шерпа из команды Скотта Фишера восстанавливают дыхание, опираясь на свои ледорубы, позади них поднимается Энди Харрис. Ниже, на небольшом расстоянии, видны другие альпинисты.

Почему гиды, ветераны Гималаев, продолжали двигаться вверх, увлекая за собой в явную смертельную ловушку толпу относительно неопытных альпинистов-любителей (каждый из которых уплатил ни много ни мало 65 тысяч долларов за безопасный подъем на Эверест)?
Никто не в состоянии ответить на этот вопрос, в том числе и руководители тех двух групп, потому что оба они мертвы. Но я могу свидетельствовать: ничто из того, что я видел слегка за полдень 10 мая, не предвещало приближения смертоносного урагана. Моему истощенному кислородным голоданием мозгу облака, дрейфовавшие над большой ледовой долиной — знаменитым Западным цирком, казались редкими невесомыми и вполне безобидными. Они плыли, светясь в лучах полуденного солнца, и по виду ничем не отличались от невинной дымки конвективного конденсата, которая после полудня почти каждый день поднимается над долиной.
В начале спуска меня охватило сильное беспокойство, но оно было никак не связано с погодными условиями: стрелка индикатора на моем кислородном баллоне показывала, что он почти пуст. Надо было срочно спускаться вниз.
Верхняя оконечность Юго-восточного гребня Эвереста похожа на тонкий, густо облепленный отвесными глыбами плавник из камня и утрамбованного ветром снега, протянувшийся на четверть мили между вершиной и остроконечной скалой низшего порядка, известной как Южная вершина.

Вид снизу на гребень вершины.

Вид снизу на гребень вершины, 10 мая, приблизительно около 16-10
Вид снизу на гребень вершины, 10 мая, приблизительно около 16:10. Фишер делал снимок, глядя вниз с верхушки ступени Хиллари. На снимке (слева направо) Гаммельгард, Тим Мэдсен и Шарлотта Фокс во время спуска. Маленькие фигурки в верхнем правом углу снимка — это Нил Бейдлман и Сэнди Питтман.

Преодоление зубчатого гребня не представляет особых технических трудностей, но маршрут этот крайне опасен. Спустившись с вершины, я в течение пятнадцати минут с предельной осторожностью бугелировал над пропастью глубиной в 2200 метров, пока не добрался до знаменитой ступени Хиллари, которая представляет собой крутую выемку в гребне и требует ловкого маневрирования. Как только я пристегнулся к закрепленной там веревке и приготовился перемахнуть через выступ, мне открылось пугающее зрелище. Девятью метрами ниже, у основания ступени Хиллари, десятка полтора человек стояли в очереди на подъем. Три альпиниста уже взбирались по веревке, по которой я приготовился спускаться. Мне не оставалось ничего другого, как отстегнуться от общей страховочной веревки и уступить дорогу.

Ступень Хиллари.

Ступень Хиллари
Ступень Хиллари. Эта крутая выемка в гребне вершины, расположенная в 60 вертикальных метрах ниже «крыши мира», представляет собой наиболее технически сложную часть подъема на стандартном маршруте восхождения на Эверест.

Западный цирк (The Western Cwm) был назван так Джорджем Мэллори, который впервые увидел его во время первой экспедиции на Эверест, в 1921 году, со стороны Лхо-Ла, высокогорного перевала на границе Непала и Тибета. Cwm (произносится «кум») — слово уэльского происхождения, обозначающее долину или цирк.
Ледниковые цирки — это чашеобразные углубления в привершинной части гор, в которых скапливается снег, затем превращающийся в лед. — Прим. перев.

Уважаемый читатель!
Прошу прощения за то, что отвлекаю Вас от прочтения этой книги, пожалуйста, прочтите это обращение до конца! Нашей командой создан патриотический портал – propodrostkov.ru Данный портал призван воспитать мужество в подрастающем поколении, дать ему альтернативу поп-культуре. На сайте собраны книги, фильмы, музыка, которые способствуют правильной жизненной ориентации, также на сайте каждый день публикуется одна новая история о мужестве.
Целью проекта является именно популяризация мужества и мужских качеств среди подростков, а не создание простого каталога историй, который так и останется ни кем не востребованным. Чем больше подростков будет увлечено нормальными, здоровыми интересами, тем лучше. Обычными методами этого не достигнуть, просто напросто современные подростки гораздо чаще ищут ролики Comedy Club и игры, нежели забивают в поисковую систему запрос «мужество». Таким образом, наш сайт попросту выпадает из их поля зрения и не может туда попасть, в результате подростки продолжают читать анекдоты и слушать лицо нетрадиционной ориентации – леди Гагу, в дальнейшем и вырастают по их образу и подобию. Я прошу Вас помочь нам, а именно, даже если Вам лично сайт не будет интересен, сделайте репост (ссылку) на наш сайт в своем аккаунте в социальной сети (иконки для репоста расположены слева на сайте), также будем вам очень благодарны, если Вы пришлете свою историю о мужестве, уверен почти у каждого человека есть такая.

Заранее Вам спасибо!

И помните! Наше чтение формирует мысли, затем и шкалу ценностей, иначе говоря, я то, что я читаю.

Затор на подъеме создавали альпинисты из трех экспедиций: команды, к которой принадлежал я (это была группа платных участников, возглавляемая прославленным новозеландским проводником Робом Холлом), команды американского проводника Скотта Фишера и некоммерческой команды из Тайваня. Двигаясь со скоростью улитки, что на высоте свыше 8000 метров является нормой, эта группа альпинистов один за другим одолевала ступень Хиллари, в то время как я с нетерпением ожидал своей очереди.

«Бутылочное горлышко» на ступени Хиллари.

Бутылочное горлышко на ступени Хиллари, 10 мая, приблизительно 14-00
«Бутылочное горлышко» на ступени Хиллари, 10 мая, приблизительно 14:10. Скотт Фишер сделал это фото, находясь внизу, у подножия ступени, на переднем плане слева стоит, повернувшись правым боком к зрителю, Дуг Хансен; он ожидает своей очереди, чтобы подниматься по перилам.

Вскоре меня нагнал Харрис, покинувший вершину следом за мной. Желая сохранить ту каплю кислорода, что еще оставалась у меня в баллоне, я попросил Харриса залезть в мой рюкзак и перекрыть клапан на регуляторе, что он и сделал. Следующие десять минут я чувствовал себя на удивление прекрасно. В голове прояснилось. Я даже почувствовал себя менее усталым, чем до отключения кислорода. Потом мне вдруг показалось, что я задыхаюсь. В глазах потемнело, голова закружилась. Я был на грани потери сознания.
Вместо того чтобы отключить мой кислородный аппарат, Харрис, в заторможенном кислородным голоданием состоянии, по ошибке открыл клапан на полную мощность и тем самым опустошил баллон. В результате я понапрасну истратил остатки своего кислородного запаса. Правда был еще один баллон, ожидавший меня на Южной вершине семьюдесятью метрами ниже, но, чтобы туда попасть, я должен был спуститься по самому опасному участку маршрута без дополнительной кислородной поддержки. А для начала надо было дождаться, пока рассеется толпа. Я сдвинул теперь уже бесполезную маску в сторону, воткнул ледоруб в обмерзшую гору и присел на корточки. Пока я обменивался банальными поздравлениями с проходящими мимо альпинистами, внутри меня все кипело. «Да скорее же! Скорее! — подгонял я их мысленно. — Пока вы тут мудохаетесь, я теряю клетки мозга миллионами!»

Вид на гребень Эвереста с Южной вершины.

Вид на гребень Эвереста с Южной вершины, 10 мая, 13-00
Вид на гребень Эвереста с Южной вершины, 10 мая, 13:00. Когда Фишер делал это фото, он находился в конце очереди, подгоняя толпу альпинистов, штурмующих вершину.
Прямо наверху ступени Хиллари видны три альпиниста; четыре альпиниста поднимаются по ступени.

Большинство альпинистов из этой толпы принадлежало к группе Фишера, но почти в самом конце шествия появились двое моих товарищей по команде — Роб Холл и Ясуко Намба. Скрытной и замкнутой сорокасемилетней Намбе оставалось каких-то сорок минут до того, чтобы стать самой старшей среди женщин, поднявшихся на Эверест, и второй японкой, покорившей высочайшие пики каждого континента — так называемые Семь вершин. Она весила всего сорок один килограмм, но за ее тельцем воробышка скрывалась грозная решимость. С невероятным упорством Ясуко поднималась к вершине, движимая неистощимой силой своего желания.

Ясуко Намба, японка, член команды Роба Холла.

Ясуко Намба, японка, 47 лет, член команды Роба Холла
Ясуко Намба, японка, 47 лет, член команды Роба Холла. Она была на тот момент старшей среди женщин, достигших вершины Эвереста.

Чуть позднее на верхушку ступени взобрался Дуг Хансен, еще один член нашей команды. Дуг был почтовым служащим из пригорода Сиэтла и моим ближайшим другом на этой горе. «Дело сделано!»— прокричал я ему сквозь ветер, стараясь казаться бодрее, чем есть. Измученный Дуг пробормотал что-то невнятное из-под своей кислородной маски, слабо пожал мне руку и, медленно и тяжело ступая, двинулся дальше.

Дуг Хансен, американец, 46 лет, член команды Роба Холла.

Дуг Хансен, американец, 46 лет, член команды Роба Холла
Дуг Хансен, американец, 46 лет, член команды Роба Холла. Этот почтовый служащий работал сразу на двух работах, чтобы заплатить за свою мечту и взойти на Эверест.

Замыкающим был Скотт Фишер, которого я немного знал по Сиэтлу, где мы оба жили. Сила и неистощимая энергия Фишера вошли в легенду — в 1994 году он поднялся на Эверест, не пользуясь кислородными баллонами. Поэтому я был удивлен, увидев, как медленно он шел и каким поникшим было его лицо, когда он сдвинул маску, чтобы меня поприветствовать. «Брю-ю-юс!» — с наигранной веселостью прохрипел он свое патентованное мальчишеское приветствие. Когда я спросил, как у него дела, Фишер заверил, что чувствует себя прекрасно: «Просто почему-то сегодня плетусь в хвосте. Только и всего». Наконец ступень Хиллари освободилась, я пристегнулся к концу оранжевой веревки, быстро обогнул Фишера, пока тот отдыхал, опершись на ледоруб, и перемахнул через край.
Было начало четвертого, когда я добрался до Южной вершины. Клубы тумана уже переползли через верхушку Лхоцзе (8511 метров) и закрыли пирамиду Эвереста. Погода больше не казалась такой безмятежной. Я ухватил непочатый кислородный баллон, прикрепил к нему регулятор и поспешил вниз в сгущающиеся облака. Через минуту после того, как я ушел с Южной вершины, посыпал мелкий снег и видимость резко ухудшилась.
На 122 вертикальных метра выше, где вершина все еще купалась в ярких лучах солнца под безукоризненно кобальтовым небом, мои соратники занимались разными пустяками: запечатлевали свое прибытие на высшую точку планеты, размахивали флагами и фотографировались, расходуя драгоценные мгновения вечности. Никто из них не подозревал, что впереди их ждет суровое испытание. Никто не предполагал, что в конце этого долгого дня на счету будет каждая минута.

К началу страницы

Глава вторая. ДЕХРА-ДУН, ИНДИЯ

(1852 г. 680 метров)

Находясь вдали от заснеженных гор, я обнаружил в «Книге чудес» Ричарда Галлибертона блеклое фото Эвереста. Это была убогая репродукция: зубчатые пики белели на фоне не в меру зачерненного, исцарапанного неба. Сам Эверест, скромно расположившийся на заднем плане, выглядел ничуть не выше остальных, но это не имело значения. Все равно он был самым высоким, так утверждала легенда. Мечты стали ключом к картинке, позволившим мальчишке войти в нее, встать на гребне обдуваемой ветром горы, подняться к вершине, уже не казавшейся такой далекой.
Это была одна из тех безудержных фантазий, что беспрестанно одолевают тебя, когда ты растешь. Я был уверен, что не одинок в своих мечтах об Эвересте; эта высочайшая вершина земли, недосягаемая и чуждая всяческих эмоций, словно для того и существует, чтобы многие мальчишки и взрослые мужчины стремились ее покорить.
Томас Ф. Хорнбейн «Эверест. Западный гребень»

Точные подробности этой истории неясны, поскольку она обросла мифами. Но доподлинно известно время — 1852 год и место действия — контора Главной службы тригонометрической топографической съемки Индии на северной горной станции Дехра-Дун. Согласно наиболее убедительной версии происшедшего, в кабинет главного топографа Индии сэра Эндрю Во вбежал клерк и возвестил, что бенгальский вычислитель Радханат Сикхдар из калькуттского топографического бюро «обнаружил самую высокую гору в мире». (Во времена Эндрю Во вычислителями работали люди, а не компьютеры.) Пик XV, как его обозначили полевые топографы, за три года до этого впервые измерившие его угол подъема с помощью 24-дюймового теодолита, высился над хребтом Гималаев на территории закрытого королевства Непал.
Пока Сикхдар не собрал топографические данные и не сделал вычисления, никто и не подозревал, что Пик XV может быть чем-то примечателен. Шесть топографических пунктов, из которых производилась триангуляция вершины, располагались в Северной Индии, на расстоянии более ста миль от горы. Топографам, выполнявшим съемку, была видна лишь самая верхушка Пика XV, скрытого множеством высоких отрогов на переднем плане, отчего создавалась иллюзия, что некоторые из них гораздо выше. Но согласно тщательным тригонометрическим вычислениям Сикхдара (который учитывал такие факторы, как кривизна земной поверхности, атмосферная рефракция и отклонение ватерпаса), Пик XV возвышавшийся на 8848 метров над уровнем моря, был наивысшей точкой планеты.
В 1865 году, через девять лет после того, как были подтверждены вычисления Сикхдара, Во дал Пику XV имя Эверест — в честь сэра Джорджа Эвереста, своего предшественника на посту главного топографа. Так получилось, что у тибетцев, селившихся к северу от большой горы, уже было для нее свое, более благозвучное имя — Джомолунгма, что в переводе означает «богиня, мать мира», а у непальцев, обитавших к югу от горы, свое — Сагарматха, то есть «богиня неба». Но Во предпочел проигнорировать местные топонимы (тогда как официальная политика поощряла сохранение местных и древних наименований), и название Эверест прижилось.
Коль скоро Эверест был объявлен самой высокой вершиной в мире, то стало лишь делом времени, когда люди надумают его покорить. После того как в 1909 году американский исследователь Роберт Пери возвестил о покорении Северного полюса, а в 1911 году норвежская экспедиция, возглавляемая Руалем Амундсеном, достигла Южного полюса, Эверест, или так называемый Третий полюс, стал самым притягательным объектом в области освоения земного пространства. По заявлению Гюнтера О. Диренфурта, знаменитого альпиниста и летописца первых гималайских восхождений, покорение этой вершины стало «делом чести всего человечества, делом, от которого нельзя отказаться, каких бы потерь оно ни стоило».
Эти потери, как оказалось, были впечатляющими. После открытия, сделанного Сикхдаром в 1852 году, потребуются жизни двадцати четырех человек, усилия пятнадцати экспедиций и сто один год времени, прежде чем вершина Эвереста будет наконец покорена.
Среди альпинистов и других знатоков геологических образований Эверест не считается внешне привлекательной вершиной. Его пропорции слишком велики, он слишком широко разбросан, слишком грубо высечен. Но то, чего Эвересту не хватает с точки зрения архитектурного изящества, он добирает за счет своей ошеломляющей массы.
Символ тибето-непальской границы, Эверест, возвышающийся на 3660 метров над долиной у его основания, имеет вид трехгранной пирамиды из мерцающего льда и темных бороздчатых скал. Первые восемь экспедиций на Эверест были британскими, и все они пытались подступиться к нему с северной, тибетской стороны — не столько потому, что там была очевидная брешь в его внушительной системе обороны, сколько потому, что в 1921 году правительство Тибета открыло для иностранцев свои границы, долгое время находившиеся под замком, тогда как Непал по-прежнему оставался закрытой страной. Первым покорителям Эвереста, только чтобы добраться от Дарджилинга до подножия горы, приходилось проделывать четыреста миль крутого маршрута по тибетскому плато. Их знания о пагубном воздействии больших высот были скудными, а снаряжение до умиления не соответствовало современным стандартам. И тем не менее в 1924 году член третьей британской экспедиции Эдвард Феликс Нортон смог достичь уровня 8573 метров — всего 274 метра не дойдя до вершины, — прежде чем его сломила усталость и поразила снежная слепота. Это было фантастическое достижение, которое, возможно, никому не удалось превзойти за последующие двадцать девять лет.
Я сказал «возможно», потому что 8 июня, четыре дня спустя после штурма вершины Нортоном, два других участника той же британской экспедиции Джордж Ли Мэллори и Эндрю Ирвин с первыми лучами солнца покинули верхний лагерь и начали восхождение. Мэллори, чье имя неразрывно связано с Эверестом, был вдохновителем первых трех экспедиций на эту гору. Именно Мэллори во время лекционного турне по Соединенным Штатам (с демонстрацией диапозитивов), отвечая на вопрос докучливого корреспондента, почему он решил подняться на Эверест, изрек свою знаменитую остроту: «Потому что он существует». В 1924 году Мэллори было тридцать восемь лет, он был женат, имел троих маленьких детей, работал школьным учителем. Выходец из высших слоев английского общества, он был к тому же эстетом и романтически настроенным идеалистом. Атлетическая грация, светский шарм и неотразимая физическая красота сделали Мэллори любимцем публики в среде интеллектуалов Блумсбери и Литтон-Стречи. Сидя в палатке высоко на Эвересте, Мэллори и его спутники будут читать друг другу наизусть строки из «Гамлета» и «Короля Лира».
В тот день, 8 июня 1924 года, когда Ирвин и Мэллори медленно продвигались к вершине Эвереста, на верхушку пирамиды наполз туман, не позволяя членам команды, оставшимся в лагере, вести контроль за продвижением своих товарищей. В 12:50 пополудни облака на мгновение расступились, и Ноэл Одел ясно увидел мелькнувшие в разломе силуэты Мэллори и Ирвина; они часов на пять отставали от графика, но «проворно и целенаправленно» двигались к вершине.
Однако этим двум альпинистам не суждено было вернуться к вечеру в свои палатки, и ни Мэллори, ни Ирвина никто больше не видел. Удалось ли кому-то из них или обоим достичь вершины до того, как гора поглотила их и сделала легендой? Этот вопрос бурно дебатируется по сей день. Чаша весов явно перевешивает в сторону «нет». Но так или иначе, ввиду отсутствия вещественных доказательств им не было приписано первое восхождение.
В 1949 году Непал после многих столетий затворничества открыл свои границы для внешнего мира, а через год новый коммунистический режим в Китае закрыл для иностранцев Тибет. В итоге желающие подняться на Эверест переключили внимание на южный склон горы. Весной 1953 года большая британская команда, организованная с праведным пылом и всеохватывающим материальным обеспечением военной кампании, стала третьей экспедицией, пытавшейся штурмовать Эверест со стороны Непала. 28 мая, после двух с половиной месяцев чудовищного напряжения, на Юго-восточном гребне горы, на высоте 8504 метра, был разбит высотный лагерь. На следующее утро Эдмунд Хиллари, крепкий, поджарый новозеландец, и Тенцинг Норгей, высококвалифицированный шерп-альпинист, вооружившись кислородными баллонами, вышли из лагеря.
Около 9 утра они уже стояли на Южной вершине, глядя на умопомрачительно узкий гребень, ведущий непосредственно к вершине Эвереста. Через час они дошли до подножия того самого уступа, который Хиллари назвал «самой страшной проблемой на гребне»; это была «каменная ступень метров двенадцать высотой… Сама по себе скала, гладкая и почти отвесная, могла бы, пожалуй, стать интересной задачей в качестве воскресного развлечения для группы опытных альпинистов где-нибудь в Лейк-Дистрикт, но преодолеть подобное препятствие здесь было выше наших жалких силенок».
Пока Тенцинг нервно травил веревку снизу, Хиллари закрепился в расщелине между каменной подпоркой и вертикально торчащим на краю гребешком из плотного снега и дюйм за дюймом начал подниматься на уступ, который впоследствии войдет в историю альпинизма как «Ступень Хиллари». Подъем был напряженный и прерывистый, но Хиллари упорствовал, пока ему, как он напишет впоследствии,
…не удалось наконец взобраться на верхушку скалы и втащить себя на широкий выступ. Несколько минут я лежал, восстанавливая дыхание, и вдруг впервые ощутил бешеную уверенность, что теперь ничто не остановит нас на пути к вершине. Я занял устойчивую позицию на краю и подал Тенцингу сигнал подниматься. Как только я подтащил Тенцинга, он перевалился через край расщелины и, окончательно выбившись из сил, распластался на площадке, похожий на гигантскую рыбину, только что вытащенную из моря после жесточайшей борьбы.
Превозмогая усталость, Хиллари и Тенцинг продолжили подъем по извилистому гребню. Хиллари задавал себе
…довольно тупой вопрос: хватит ли у нас сил дойти? Я обошел с тыла один из бугров и увидел, что гребень впереди ушел вниз, и перед нами открылся вид на Тибет. Я посмотрел вверх. Над нами высился закругленный снежный конус. Еще несколько мощных ударов ледорубом, еще несколько осторожных шагов — и мы с Тенцингом оказались на вершине.
Таким образом, чуть раньше полудня 29 мая 1953 года Хиллари и Тенцинг стали первыми людьми, ступившими на вершину Эвереста.
Через три дня слухи о восхождении дошли до королевы Елизаветы. Это было накануне ее коронации, и 2 июня лондонская «Таймс» в утреннем выпуске разразилась сенсационным репортажем. Чтобы конкуренты не опередили «Таймс» с публикацией этой новости, официальное сообщение с Эвереста было передано шифрованной радиограммой, а отправил ее молодой корреспондент Джеймс Моррис, который двадцатью годами позже, уже будучи большим и уважаемым писателем, благополучно поменяет свой пол на женский и вместо имени, данного ему при крещении возьмет имя Джен. Спустя четыре десятилетия после восхождения Моррис напишет в своей книге «Коронация Эвереста. Первое восхождение и сенсация, короновавшая королеву»:
Трудно представить сейчас тот почти мистический восторг, с которым совпадение двух событий (коронация и покорение Эвереста) было встречено в Британии. Поднимаясь, наконец, из нужды, досаждавшей им со времен Второй мировой войны, и в то же время находясь перед лицом распада своей великой империи и неизбежного ослабления ее влияния в мире, британцы почти уверились в том, что вступление молодой королевы на престол знаменует собой начало перемен — переход в «новоелизаветинскую эпоху», как любили называть ее газетчики. День коронации 2 июня 1953 года был символическим днем надежды на возрождение, в котором все верноподданные британцы видели выражение своих наивысших чаяний, и — о, чудо из чудес! — именно в этот день из отдаленных мест, с рубежей старой империи, пришла весть о том, что британская команда альпинистов… достигла крыши мира, последнего остававшегося непокоренным из имеющихся на Земле объектов исследований и рискованных предприятий…
В один момент среди британцев всколыхнулся целый оркестр эмоций: гордость, патриотизм, ностальгия о потерянном в прошлой войне и отчаянная храбрость, надежда на возрождение нации… Люди определенного возраста по сей день живо помнят тот миг, когда июньским утром, ожидая коронационной процессии, проходившей по улицам Лондона, они услышали чарующую новость о том, что крыша мира, как говорится, у них в кармане.
Тенцинг стал национальным героем в трех странах сразу: в Индии, в Непале и на Тибете — каждая из них провозгласила его своим героем. Сэр Эдмунд Хиллари, произведенный королевой в рыцари, увидел свой портрет на почтовых марках, в комиксах, в книгах, в кино, на обложках журналов — не прошло и дня, как неотесанный пчеловод из Окленда превратился в одного из самых знаменитых людей на земле.
Хиллари и Тенцинг поднялись на Эверест за месяц до моего зачатия, поэтому я не смог разделить общее чувство гордости и изумления, которое тогда охватило весь мир. Друзья постарше говорят, что по силе воздействия это событие можно сравнить с первой высадкой человека на Луну. Однако десять лет спустя очередное восхождение на Эверест определило траекторию моей жизни.
22 мая 1963 года Том Хорнбейн, тридцатидвухлетний врач из Миссури, и Вилли Ансоулд, тридцатишестилетний профессор теологии из Орегона, достигли вершины Эвереста, освоив новый маршрут — по устрашающему Западному гребню. К тому времени было совершено уже четыре восхождения на Эверест, на его вершине побывало одиннадцать человек, но путь по Западному гребню был значительно тяжелее обоих ранее освоенных маршрутов — как через Южную седловину и Юго-восточный гребень, так и через Северную седловину и Северо-восточный гребень. Восхождение Хорнбейна и Ансоулда было с полным основанием провозглашено одним из величайших подвигов, вошедших в анналы альпинизма. К исходу дня, сделав решительный рывок, два американца взобрались на один из пластов Желтой Ленты — отвесной рыхлой скалы, пользующейся у альпинистов дурной славой. Преодоление этого крутого обрыва потребовало недюжинных усилий и сноровки — никогда еще на такой экстремальной высоте не выполнялся столь технически сложный подъем. Оказавшись на верхушке Желтой Ленты, Хорнбейн и Ансоулд усомнились в том, что они смогут благополучно с нее спуститься. Они решили, что самый надежный способ выбраться оттуда живыми и невредимыми — это, достигнув вершины, спуститься по хорошо отработанному маршруту, пролегающему по Юго-восточному гребню. Это был чрезвычайно дерзкий план, продиктованный поздним временем суток, незнакомой территорией и быстро убывающим запасом кислорода в баллонах.
Хорнбейн и Ансоулд прибыли на вершину в 6:15 вечера, перед самым заходом солнца, и им пришлось провести ночь под открытым небом на высоте более 8530 метров. Это был первый бивуак в истории, разбитый на такой высоте. Ночь стояла холодная, но, к счастью, безветренная. Хотя Ансоулду потом ампутировали отмороженные пальцы ног, оба альпиниста выжили и рассказали историю своего восхождения.
Я был тогда девятилетним мальчишкой и жил в Корваллисе, штат Орегон, там же, где и Ансоулд. Он был близким другом моего отца, и иногда я играл с его старшими детьми — Регоном и Дэви; первый был на год старше меня, второй — на год младше. За несколько месяцев до отъезда Вилли Ансоулда в Непал, я, в компании моего отца, Вилли и Регона, покорил вершину моей первой горы — ничем непривлекательного вулкана высотой 2743 метра в Каскадных горах, куда теперь поднимает кресельный подъемник. Не удивительно, что рассказы об эверестской эпопее 1963 года долго и звонко резонировали в моем детском воображении. И если кумирами моих друзей в то время были Джон Гленн, Сэнди Кауфекс и Джонни Юнитес, то моими героями стали Хорнбейн и Ансоулд.
Втайне я и сам мечтал когда-нибудь подняться на Эверест, и это жгучее желание не оставляло меня более десяти лет. К тому времени, когда мне перевалило за двадцать, альпинизм стал средоточием моего существования, почти полностью исключив из жизни все остальное. Покорение горных вершин было чем-то конкретным, ощутимым, несомненным. Сопряженный с этим занятием риск придавал ему серьезный смысл, которого мучительно недоставало мне в обыденной жизни. Меня приводила в дрожь перспектива до конца дней влачить существование на банальной плоскости бытия. К тому же альпинизм давал чувство локтя. Стать альпинистом значило примкнуть к независимому сообществу отчаянных идеалистов, не слишком приметному и абсолютно не подверженному пагубному влиянию внешнего мира. Культура восхождений характеризовалась напряженным соперничеством и беспримесным «мачизмом», но по большей части эти составляющие связывались со стремлением альпинистов произвести впечатление исключительно друг на друга. Факт покорения вершины любой горы значил намного меньше, чем способ ее покорения: престиж зарабатывался за счет выбора самых суровых маршрутов и преодоления их с минимальной экипировкой и максимальной дерзостью. Наибольшее восхищение вызывали так называемые «вольные одиночки» — мечтатели, которые штурмовали вершины самостоятельно, не имея при себе ни веревки, ни какой-либо другой оснастки.
В те годы я жил одним альпинизмом, существуя на пять-шесть тысяч долларов в год. Плотничал, занимался промышленной ловлей лосося, пока не зарабатывал достаточно денег для оплаты очередного путешествия на Багебу, Титон или в горы Аляски. Но в какой-то момент, когда мне было лет двадцать пять, я оставил свои отроческие мечты о подъеме на Эверест. Тогда у знатоков альпинизма вошло в моду пренебрежительно называть Эверест «грудой шлака» — ему недоставало ни технических сложностей, ни эстетической привлекательности, чтобы считаться достойным объектом для «серьезных» альпинистов, каким я отчаянно стремился стать. Я начал смотреть свысока на самую высокую гору в мире.
Причина подобного снобизма коренилась в том, что к началу восьмидесятых на Эверест было совершено уже более ста восхождений, и все — по наименее сложному маршруту через Южную седловину и Юго-восточный гребень. И я сам, и вся моя «когорта» считали Юго-восточный гребень «дорогой для яков». Наше презрение только возросло, когда в 1985 году совсем юный альпинист Дэвид Бришерс провел на вершину Эвереста Дика Басса, состоятельного пятидесятипятилетнего техасца с весьма скромным альпинистским опытом. Это событие сопровождалось ураганом отнюдь не критических откликов в средствах массовой информации.
До этого Эверест в общем и целом был вотчиной альпинистской элиты. По словам Майкла Кеннеди, редактора журнала «Альпинизм», «Получить приглашение для участия в экспедиции на Эверест было большой честью, которой удостаивались лишь те, кто прошел длительный курс ученичества на более низких пиках, и восхождение на вершину Эвереста поднимало ее покорителя на еще большую высоту — на небосвод ярчайших звезд альпинизма».
Восхождение Басса все изменило. Одолев Эверест, он стал первым человеком, покорившим все Семь вершин, и этот подвиг не только принес ему мировую славу, но и подстегнул толпы «воскресных» альпинистов последовать его примеру. Так для Эвереста настала новая эра.
«Для людей моего возраста Дик Басс был вдохновителем», — с гнусавым восточно-техасским выговором рассказывал Сиборн Бек Уэзерс, когда в апреле прошлого года мы шли к базовому лагерю на Эвересте. Сорокадевятилетний патолог из Далласа, Бек был одним из восьми участников платной экспедиции Роба Холла 1996 года. «Басс доказал, что Эверест вполне достижим для настоящих мужчин. Если ты в нормальной форме и располагаешь свободными средствами, то, пожалуй, самым трудным делом для тебя будет отпроситься с работы и два месяца провести в разлуке с семьей».
Как свидетельствуют факты, для огромного числа альпинистов ни отрыв от рутины будничной жизни, ни изрядные денежные затраты не были непреодолимым препятствием. За прошедшие пять лет количество путешествующих на Семь вершин, в особенности на Эверест, возросло до невероятных масштабов. И, как реакция на растущий спрос, соответственно возросло и количество коммерческих фирм, предлагающих услуги проводников для восхождения на Семь вершин, и в особенности на Эверест. Весной 1996 года на склонах Эвереста находилось тридцать различных экспедиций, и как минимум десять из них были организованы на коммерческой основе.
Правительство Непала пришло к выводу, что толпы людей, осаждающие Эверест, создают серьезные проблемы с точки зрения безопасности, эстетики и воздействия на окружающую среду. В то же время, борясь с инфляцией, непальские министры приняли решение повысить плату за разрешение на восхождение, что сулило двойную выгоду: ограничение человеческой массы и увеличение притока твердой валюты в оскудевшую национальную казну. В 1991 году министерство туризма назначило цену 2300 долларов за разрешение, позволявшее подняться на Эверест команде любого количественного состава. В 1992 году плата была увеличена до 10 тысяч долларов для команды численностью до девяти человек, плюс 1200 долларов за каждого дополнительного альпиниста.
Но несмотря на высокую плату, альпинисты продолжали толпами валить на Эверест. Весной 1993 года, в сороковую годовщину первого восхождения, пятнадцать экспедиций общей численностью 294 человека изъявили желание подняться на вершину с непальской стороны. Осенью того же года министерство снова повысило плату за разрешение на восхождение — до впечатляющей суммы в 50 тысяч долларов для команды из пяти человек плюс 10 тысяч долларов за каждого дополнительного альпиниста, но не более семи. В дополнение к этому правительство постановило, что за один сезон с непальской стороны может быть допущено не более четырех экспедиций.
Однако министры Непала не приняли во внимание, что власти Китая требовали за подъем на гору со стороны Тибета всего 15 тысяч долларов, не ограничивая при этом ни численного состава команды, ни количества экспедиций в сезон. Поэтому поток желающих подняться на Эверест переключился с Непала на Тибет, оставив сотни шерпов без работы. Такой поворот событий привел к тому, что весной 1996 года Непал в срочном порядке отменил ограничение на количество экспедиций до четырех в сезон. В то же время правительство снова взвинтило плату за разрешение на подъем — на этот раз до 70 тысяч долларов для команды максимум из семи человек плюс еще 10 тысяч долларов за каждого дополнительного альпиниста. Судя по тому, что минувшей весной шестнадцать из тридцати экспедиций поднимались на Эверест со стороны Непала, высокая плата за разрешение на подъем оказалась не столь действенной мерой сдерживания потока любителей острых ощущений.
Еще до трагического завершения предмуссонного альпинистского сезона 1996 года, невероятное увеличение количества коммерческих экспедиций за минувшее десятилетие стало предметом болезненных дискуссий. Традиционалистов оскорбляло, что высочайшая вершина в мире продавалась богатым выскочкам, притом что некоторым из них без поддержки проводников, пожалуй, было бы затруднительно подняться даже на вершину такой скромной горы, как Рейнир. Эверест унижен и осквернен, ворчали пуристы.
Критики подобного толка указывали также на тот факт, что коммерциализация Эвереста затянула эту некогда почитавшуюся священной гору в болото американской юриспруденции. Выплачивая грандиозные суммы за участие в платных экспедициях на Эверест, некоторые восхожденцы, не сумевшие покорить вершину, преследовали потом своих проводников в судебном порядке. «Иногда тебе достается клиент, который думает, что он купил гарантированный билет на вершину», — жаловался Питер Этанс, весьма уважаемый проводник, совершивший одиннадцать путешествий на Эверест и четыре раза достигший его вершины. «Некоторые люди не понимают, что экспедиция на Эверест — это не поездка на швейцарском экспрессе».
Как ни досадно, отнюдь не все судебные дела по Эвересту возбуждались на пустом месте. Бывали случаи, когда пользующиеся плохой репутацией или юридически несуществующие компании не осуществляли в критической ситуации обещанное материально-техническое обеспечение — доставку кислорода, например. В некоторых экспедициях проводники отправлялись на вершину, не взяв с собой ни одного из оплативших их услуги клиентов, что давало повод озлобленным заказчикам сделать вывод, что их попросту облапошили. В 1995 году руководитель одной из коммерческих экспедиций скрылся до начала путешествия, прихватив с собой полученные от клиентов десятки тысяч долларов.
В марте 1995 года мне позвонил редактор журнала «Outside» с предложением присоединиться к экспедиции на Эверест, которая стартовала через пять дней. По возвращении я должен был написать статью о растущей коммерциализации горы и о ведущейся по этому поводу полемике. В намерения руководства журнала не входило поручать мне восхождение на вершину; редактор хотел, чтобы я просто сидел в базовом лагере у подножия горы со стороны Тибета и посылал репортажи с ледника Восточный Ронгбук. Я серьезно обдумал предложение — даже дошел до того, что заказал билеты на самолет и сделал необходимую иммунизацию, — но в последний момент дал задний ход.
Зная о том презрении, которое я годами выказывал к Эвересту, вполне резонно было бы допустить, что я отказался из принципа. На самом же деле, звонок из журнала неожиданно пробудил во мне мощное, долго скрываемое желание. Я ответил отказом только потому, что для меня было бы невыносимо провести два месяца в тени Эвереста и не подняться выше базового лагеря. Если уж лететь на противоположное полушарие и восемь недель находиться вдали от жены и дома, то надо иметь возможность подняться на вершину. Я попросил Марка Брайанта, редактора журнала «Outside», отложить это задание на двенадцать месяцев (которые были мне нужны для тренировок, чтобы должным образом подготовиться к экспедиции). Еще я поинтересовался, не может ли журнал заказать мне место в одной из наиболее уважаемых фирм, организующих платные экспедиции, и внести за меня 65 тысяч долларов, тем самым давая мне шанс самому побывать на вершине. Сказать по правде, я не ожидал, что редактор даст согласие на мое предложение. За последние пятнадцать лет я написал более шестидесяти статей для журнала «Outside» и, независимо от сложности задания, редко получал на командировочные расходы сумму, превышающую две-три тысячи долларов. Брайант дал ответ на следующий день, посовещавшись с издателем. Он сказал, что журнал не готов раскошелиться на 65 тысяч, но в то же время и он, и другие редакторы считают, что репортаж о коммерциализации Эвереста был бы очень важен. Он заверил, что если мое намерение подняться на вершину серьезно, то «Outside» будет искать пути его осуществления.
На протяжении тридцати трех лет я называл себя альпинистом; я реализовал несколько сложных проектов. На Аляске я поднялся по неосвоенному новому маршруту на Лосиный Зуб и совершил сольное восхождение на Палец Дьявола, для чего пришлось три недели провести в одиночестве на отдаленной ледяной верхушке. Я осуществил ряд крайне тяжелых ледовых подъемов в Канаде и Колорадо. Вблизи южной оконечности Южной Америки, где ветер метет по земле словно «божья метла» — «la escoba de Dios», как говорят местные жители, я взобрался на страшный вертикально-консольный гранитный шпиль в милю высотой, именуемый Серро-Торре; обдуваемый ветрами, несущимися со скоростью сотни узлов в час, покрытый ломкой атмосферической наледью, когда-то (но это уже в прошлом) он считался самой неприступной горой в мире.
Однако все эти эскапады имели место многие годы, а может и десятилетия, назад, когда мне было где-то от двадцати до тридцати с лишним лет. Теперь мне шел сорок второй год, мои лучшие восхождения остались в прошлом, у меня была седеющая борода, нездоровые десны и пятнадцать лишних фунтов в области диафрагмы. Я был женат на женщине, которую очень любил, и она отвечала мне тем же. Сделав сносную карьеру, я впервые за всю свою жизнь ощутимо поднялся над чертой бедности. Короче говоря, моя страсть к альпинизму притупилась под воздействием тех маленьких радостей бытия, из которых и складывается некое подобие счастья.
Кроме того, ни одно из моих прошлых восхождений не приводило меня даже на умеренно высокие горы. Сказать по правде, я никогда не поднимался на высоту более 5240 метров, что гораздо ниже уровня базового лагеря на Эвересте.
С жадностью изучая историю альпинизма, я узнал, что с тех пор, как в 1921 году британцы впервые пришли на гору, Эверест унес жизни более 130 человек, а это приблизительно одна смерть на каждую четверку альпинистов, достигших вершины. При этом многие из погибших были намного сильнее меня и обладали более солидным опытом восхождения на большие высоты. Но, как выяснилось, мальчишеские мечты не умирают, и к черту здравый смысл! В конце февраля 1996 года мне снова позвонил Брайант и сообщил, что для меня зарезервировано место в предстоящей экспедиции на Эверест, возглавляемой Робом Холлом. Когда Брайант спросил, уверен ли я, что хочу довершить начатое, я на одном дыхании ответил «да».




К началу страницы

Глава третья. НАД СЕВЕРНОЙ ИНДИЕЙ

(29 марта 1996 года. 9000 метров)

Строго говоря, я подарил им притчу. Мол, говорю я о планете Нептун — не о Рае, а о самом обыкновенном Нептуне, ибо мне еще не посчастливилось узнать Рая. И вы поймете, что в ней говорится только о вас — о вас и ни о чем другом. Так вот, говорю, есть там у них одна большая скала, и я должен предупредить, что люди на Нептуне довольно глупы, а все потому, что запутались в самих себе. А некоторые из них, о которых я хочу упомянуть особо, совершенно помешались на той горе. Вы не поверите, сказал я, но для жизни или для смерти, на пользу или во вред, эти люди завели себе обычай и теперь все свое время и силы тратят в погоне за облаками славы, забираясь на самые крупные склоны в округе. И все как один возвращались поумневшими. И хорошо, что так, сказал я, потому что было занятно, что даже на Нептуне большинство из них ухитрялись довольно благополучно находить себя и на более легких склонах. Но так или иначе, они все-таки умнели, и это было заметно и по решительности, появившейся на их лицах, и по счастью, светившемуся в их глазах. И, как я уже сказал, это было на Нептуне, а не в Раю, где, быть может, больше и заняться-то нечем.
Джон Менлав Эдвардс «Письмо от человека»

Мне предстояло провести два часа в самолете тайских авиалиний, совершающем перелет из Бангкока в Катманду. Я встал с места и прошел в хвост самолета. Там, присев возле маленького иллюминатора, находящегося на уровне пояса по правому борту, рядом с туалетами, я припал к стеклу в надежде увидеть какие-нибудь горы. Ожидания меня не обманули: за иллюминатором, закрывая горизонт, высились зубчатые пики Гималаев. Зачарованный, я пробыл у окна до конца полета, сидя на корточках у мусорной корзины, набитой объедками и пустыми банками из-под содовой, прижавшись лицом к холодному плексигласу.
Я сразу же узнал необъятную, расползшуюся громаду Канченджанги, третьей по высоте вершины в мире, возвышающейся на 8586 метров над уровнем моря. Через 15 минут в поле зрения всплыла Макалу, пятая в ряду высочайших вершин, а затем, наконец, и легко узнаваемый профиль самого Эвереста.
Чернильно-черный клин его пирамидальной верхушки выбивался из общего рельефа, в гордом одиночестве возвышаясь над окружающими горными хребтами. Вонзившись в струйный поток, по силе сравнимый с ураганом в 120 узлов, гора пропорола в нем зияющую рану, взметнув в небо тысячи завитков из кристалликов льда, которые, словно длинный шелковый шарф, потянулись к востоку. Когда я глазел на этот инверсионный след, до меня вдруг дошло, что вершина Эвереста находится на той же высоте, что и герметичный реактивный лайнер, несущий меня по небу. Мое намерение забраться на крейсерскую высоту реактивного аэробуса поразило меня в тот момент своей нелепостью. Мои ладони стали липкими.
Через пятьдесят минут мы приземлились в Катманду. Как только я прошел таможенный досмотр и вошел в вестибюль аэропорта, крепкий, чисто выбритый молодой человек, обратив внимание на два моих громадных баула со снаряжением, подошел ко мне. «Вы, наверное, Джон?» — спросил он с певучим новозеландским акцентом, мельком взглянув на лист с ксерокопиями фотографий клиентов Роба Холла. Он пожал мне руку и представился как Энди Харрис, один из гидов в команде Холла. Ему поручено сопроводить меня в наш отель.
Харрис, которому шел тридцать второй год, сообщил, что этим же рейсом из Бангкока должен прибыть еще один клиент, пятидесятитрехлетний адвокат Лу Кейсишк из Блумфилд-Хилз, штат Мичиган. Кейсишку потребовался час, чтобы отыскать свой багаж, и в ожидании его мы с Энди обменивались впечатлениями о серии тяжелых восхождений в Западной Канаде, в которых нам довелось участвовать. Кроме того, мы обсуждали преимущества горнолыжного спорта перед сноубордингом. Сильно ощутимая тяга Энди к альпинизму, его неподдельный энтузиазм вызвали во мне тоску по тем временам, когда альпинизм был для меня самым важным делом на свете, когда я намечал курс своей жизни с высоты тех горных вершин, которые я уже покорил, или тех, которые собирался когда-нибудь покорить.
Как раз когда Кейсишк — высокий, седовласый мужчина с атлетическим сложением и патрицианской выправкой — отделился от очереди, тянувшейся к аэропортовской таможне, я спросил Энди, сколько раз тот был на Эвересте. «Честно говоря, для меня это, как и для вас, будет первым восхождением, — признался он радостно. — Интересно, как я с этим справлюсь».
Холл заказал для нас отель «Гаруда», гостеприимное, видавшее виды ведение в самом сердце Тамела — шумном туристском районе Катманду, на узенькой улочке, кишащей велорикшами и карманниками. «Гаруда» издавна пользовался популярностью у участников экспедиций, направившихся в Гималаи, и его стены были увешаны фотографиями с автографами знаменитых альпинистов, которые останавливались здесь за многие годы: Райнхольд Месснер, Питер Хэбилер, Китти Кэлхаун, Джон Роскелли, Джефф Лоу. Поднимаясь по лестнице в свой номер, я заметил на стене большой четырехцветный плакат с надписью «Гималайская трилогия» и видами Эвереста, К-2 и Лхоцзе — первой, второй и четвертой в ряду самых высоких гор мира. На переднем плане, на фоне этих вершин красовался портрет усмехающегося бородатого мужчины при всех альпинистских регалиях. На подписи под портретом значилось имя знаменитого альпиниста Роба Холла. Этот плакат, призванный рекламировать фирму Холла «Консультанты по приключениям», организующую платные экспедиции на Эверест, был выпущен в память о его ошеломляющем подвиге — покорении всех этих трех вершин за два месяца, что имело место в 1994 году.
Часом позже я встретил Холла во плоти. Тощий как жердь, ростом он был чуть выше 180 сантиметров. В его облике маячило что-то от херувима, хотя выглядел он старше своих тридцати пяти лет — может, из-за глубоких морщин в уголках глаз, а может, из-за важного вида, который он на себя напускал. Одет он был в гавайскую рубашку и потертые джинсы «Левис», одно колено которых украшала заплата с вышивкой знака «инь-ян». Густая копна непокорных каштановых волос кудрями спадала на его лоб, а кустистая борода явно нуждалась в услугах брадобрея.
Общительный по натуре, Холл оказался блестящим и остроумным собеседником. Рассказывая длинный анекдот о французском туристе, буддистском монахе и необычайно мохнатом яке, он, дойдя до кульминационного момента, окинул нас хитрым взглядом, выдержал паузу для большего эффекта, и затем, запрокинув назад голову, залился громким, заразительным смехом, не в силах сдержать восторг от своего собственного рассказа. Я моментально почувствовал к нему симпатию.
Холл родился в рабочей католической семье в новозеландском городке Крайстчерч; он был младшим из девяти детей. Несмотря на свой острый, аналитический ум, Холл в возрасте пятнадцати лет бросил школу, повздорив с одним слишком автократичным учителем, и в 1976 году устроился на работу в местную компанию «Горный спорт», производившую альпинистское снаряжение. «Он начинал с мелких поручений: строчил на швейной машинке, и все такое прочее», — вспоминает Билл Аткинсон, ныне опытный альпинист и гид, работавший в «Горном спорте» в одно время с Холлом. «Но благодаря поразительным организаторским способностям Роба, которые проявились, когда ему было еще лет шестнадцать-семнадцать, он вскоре возглавил целую производственную отрасль компании».
Несколько лет Холл страстно увлекался горными походами, а устроившись на работу в «Горный спорт», занялся еще и скалолазанием и восхождением на ледники. Аткинсон, который стал его постоянным партнером по восхождениям, рассказывает, что Холл очень быстро обучался и «готов был у всех перенимать мастерство и навыки».
В 1980 году, в возрасте девятнадцати лет, он присоединился к экспедиции, которая поднялась на высоту 6795 метров по сложному северному гребню вершины Ама-Даблам. Эта поразительная по красоте вершина находится в пятнадцати милях к югу от Эвереста. Холл был в Гималаях впервые, и во время этого путешествия предпринял дополнительный поход к базовому лагерю Эвереста; именно тогда он дал себе зарок в один прекрасный день покорить эту высочайшую гору в мире. Для осуществления этого намерения потребовалось десять лет и три попытки, но в мае 1990 года Холл наконец достиг вершины Эвереста в качестве руководителя экспедиции, в которой участвовал Питер Хиллари, сын сэра Эдмунда Хиллари. На вершине Холл и Хиллари осуществили сеанс радиосвязи, транслировавшийся в прямом эфире по всей Новой Зеландии, и на высоте 8848 метров приняли поздравление от премьер-министра Джеффри Палмера.
К тому времени Холл уже был профессиональным альпинистом. Как и большинство его коллег, он искал корпоративных спонсоров, способных финансировать его дорогостоящие гималайские экспедиции. У него хватало здравого смысла понимать, что чем больше внимания будут уделять ему средства массовой информации, тем легче будет уговорить корпорации открыть их чековые книжки. Как ни странно, он оказался большим докой по части саморекламы, и его имя постоянно мелькало в печатных изданиях, а физиономия — на телеэкранах. «Еще бы! Роб всегда хорошо чувствовал публику», — признавал Аткинсон.
В 1988 году гид из Окленда Гэри Болл становится партнером Холла по восхождениям, а также ближайшим другом. В 1990 году они вместе достигли вершины Эвереста, а по возвращении в Новую Зеландию задумали проект восхождения на все высочайшие вершины семи континентов — a la Дик Басс — но при этом поднять планку, пройдя все семь вершин за семь месяцев[7]. Благодаря недавнему покорению Эвереста, наиболее тяжелого в этом септете, Холл и Болл ухитрились получить поддержку от крупного предприятия «Пауэр Билд», занимавшегося строительством энергетических объектов. Так было положено начало реализации их проекта. 12 декабря 1990 года, за несколько часов до истечения отпущенного им семимесячного срока, Холл и Болл достигли пика седьмой вершины — массива Винсон (5140 метров), высочайшей точки Антарктиды. Это событие было встречено фанфарами у них на родине и получило широкую огласку в средствах массовой информации.
Несмотря на огромный успех, Холла и Болла не устраивала перспектива вечного поиска спонсоров для осуществления своих профессиональных восхождений. «Чтобы и в дальнейшем продолжать получать спонсорскую поддержку от компаний, — поясняет Аткинсон, — альпинист должен постоянно повышать планку. Каждый следующий подъем должен быть труднее и эффектнее предыдущего. Это начинает походить на постоянно закручивающуюся спираль: нельзя же усложнять задачу до бесконечности». Роб и Гэри понимали, что рано или поздно они не смогут удержаться на гребне волны или же дело кончится тем, что произойдет несчастный случай и они погибнут.
«И тогда они решили сменить тактику и стать высокогорными гидами. Когда работаешь гидом, приходится совершать совсем не те восхождения, которые интересны тебе самому; задача в данном случае состоит в том, чтобы помогать другим подниматься на вершину и спускаться вниз. Конечно, это незавидное удовольствие, но зато более устойчивая карьера, чем бесконечная погоня за спонсорами. Здесь тебе обеспечен неограниченный приток клиентов, если ты предлагаешь им хорошую услугу».
В ходе этой фантастической феерии под девизом «Семь вершин за семь месяцев!» у Холла и Болла появился план создания совместного предприятия по организации платных восхождений на Семь вершин с предоставлением своим клиентам опытных проводников. Убедившись что существует обширный рынок мечтателей, имеющих достаточно денег но недостаточно опыта для того, чтобы штурмовать великие вершины мира без посторонней помощи, Холл и Болл основали предприятие, окрестив его «Консультанты по приключениям».
Чуть ли не с первых шагов «консультанты» установили впечатляющий рекорд. В мае 1992 года они привели на вершину Эвереста шестерых клиентов. Год спустя они сопровождали очередную группу из семи человек — тогда за один день на вершине побывало сорок человек! Однако по возвращении домой после этой экспедиции, они подверглись публичной критике со стороны сэра Эдмунда Хиллари, который осуждал Холла за то, что он способствует возрастающей коммерциализации Эвереста. Толпы дилетантов, эскортируемых на вершину за деньги, «порождают неуважительное отношение к этой горе», — в возмущении говорил сэр Эдмунд.
Хиллари считается одним из самых уважаемых людей в Новой Зеландии; его суровая физиономия смотрит на вас даже с лицевой стороны пятидолларовой банкноты. Жестокая публичная критика недовольного полубога огорчила и смутила Холла — ведь этот легендарный альпинист был одним из его кумиров в детстве. «Здесь, в Новой Зеландии, Хиллари считают ходячим национальным достоянием, — говорит Аткинсон. — Его слова имеют большой вес, так что, наверное, и в самом деле обидно было стать мишенью его критических нападок. Роб хотел сделать публичное заявление в свою защиту, но понял, что поднимать голос против такой почитаемой персоны — дело безнадежное».
Затем, спустя пять месяцев после того, как Холла публично облаял Хиллари, его потряс еще более тяжелый удар: в октябре 1993 года Гэри Болл скончался от черепномозговой водянки — отека мозга, развивающегося на большой высоте. Это случилось во время подъема на 8222-метровую Дхаулагири, шестую по высоте гору в мире. Сделав свой последний мучительный вздох, Болл испустил дух на руках у Холла, лежа в коматозном состоянии в маленькой палатке высоко на горе. На следующий день Холл похоронил своего друга в ледниковой расселине.
После экспедиции в интервью на новозеландском телевидении Холл мрачно описывал, как он взял свою любимую альпинистскую веревку и опустил на ней тело Болла вглубь ледника. «Альпинистская веревка предназначена для того, чтобы как бы скреплять вас вместе, и ее ни в коем случае нельзя отпускать, — говорил Холл. — Но тут мне пришлось как бы дать ей выскользнуть из моих рук».
«Роб почувствовал себя опустошенным, когда умер Гэри, — рассказывает Хелен Уилтон, которая работала у Холла менеджером базового лагеря на Эвересте в 1993, 1995 и 1996 годах. — Но виду не показывал. Так ему было легче справиться с горем». Холл решил не прекращать деятельность предприятия «Консультанты по приключениям». Он продолжал планомерно совершенствовать инфраструктуру и сервис компании, и ему по-прежнему сопутствовал необычайный успех в организации и сопровождении экспедиций альпинистов-любителей к вершинам больших и далеких гор.
В период между 1990 и 1995 годами Холл взял под свою ответственность подъем тридцати девяти альпинистов на вершину Эвереста — это более чем в три раза превышало число тех восхождений, что были предприняты за первые двадцать лет после достославного восхождения сэра Эдмунда Хиллари. Холл с полным правом объявил предприятие «Консультанты по приключениям» «мировым лидером по восхождениям на Эверест, на счету которого больше подъемов, чем у любой другой организации». Брошюра, которую он рассылал потенциальным клиентам, гласила:
Итак, вас одолела жажда приключений! Возможно, вы мечтаете посетить семь континентов или постоять на вершине высокой горы. Большинство из нас никогда не осмелится последовать за своими мечтами и едва ли отважится ими поделиться или дать выход тайным томлениям. «Консультанты по приключениям» специализируются на организации и сопровождении путешествий с восхождениями на вершины гор. Специалисты в деле воплощения мечты в реальность, мы работаем с вами, чтобы помочь вам достичь ваших целей. Мы не будем затаскивать вас на гору — вам придется самим хорошо потрудиться, — но мы гарантируем максимум безопасности и успеха в вашем путешествии. Тому, кто отважится на встречу со своей мечтой, приключение предлагает нечто особенное, чего нельзя описать словами. Мы приглашаем вас вместе с нами подняться на гору вашей мечты.
В 1996 году за сопровождение на крышу мира Холл установил цену в 65 тысяч долларов с человека. По любым меркам это деньги немалые, сумма, равная залогу за мой дом в Сиэтле, — причем в объявленную сумму не входила ни стоимость перелета в Непал, ни затраты на личное снаряжение. Более высокого гонорара не было ни в одной компании; более того, некоторые из конкурентов Холла назначали цену втрое меньше. Но благодаря феноменально возрастающему успеху, Холл не беспокоился о пополнении списка желающих для этой — восьмой — экспедиции на Эверест. И если вы были одержимы страстью к горным восхождениям и в состоянии как-то решить вопрос с деньгами, то очевидным выбором становилась компания «Консультанты по приключениям».
Утром 31 марта, спустя два дня по прибытии в Катманду, сборная команда экспедиции 1996 года, направлявшаяся на Эверест под руководством «Консультантов по приключениям», пересекла гудронированное шоссе международного аэропорта Трибхуван и поднялась на борт российского вертолета Ми-17, обслуживаемого Азиатскими авиалиниями. Большой, как школьный автобус, этот покореженный реликт афганской войны вмещал двадцать шесть пассажиров, и было похоже, что его собирали на чьем-то огороде. Бортмеханик закрыл дверь на задвижку и раздал всем затычки для ушей, после чего эта «бегемоторезка» с оглушительным, раскалывающим голову ревом неуклюже оторвалась от земли.
Пол был завален горами снаряжения, рюкзаков и картонных коробок. На прыжковых сиденьях по периметру вертолета скрючились пассажиры, сидевшие лицом друг к другу и прижав колени к груди. Оглушительный вой двигателей снимал вопрос о разговорах. Полет не был комфортабельным, но никто не жаловался.
В 1963 году экспедиция Тома Хорнбейна начала длинный переход к Эвересту из Банепы, расположенной милях в десяти от Катманду, и провела тридцать один день на тропе, прежде чем добралась до базового лагеря. Мы же, как и большинство современных покорителей Эвереста, предпочли перемахнуть через многие мили этого крутого и пыльного пути по воздуху; вертолет должен был высадить нас в отдаленной деревушке под названием Лукла, на высоте 2800 метров в Гималаях. Понадеявшись, что не разобьемся при перелете, мы почти на три недели сократили время пути до базового лагеря.
Быстро осмотрев интерьер вместительного вертолета, я попытался восстановить в памяти имена моих товарищей по команде. Кроме гидов Роба Холла и Энди Харриса, там была Хелен Уилтон, тридцатидевятилетняя мать четверых детей, которая возвращалась в базовый лагерь, где она третий сезон работала менеджером. Каролина Маккензи, женщина лет под тридцать, профессиональная альпинистка и терапевт, была экспедиционным врачом и так же, как и Хелен, не собиралась подниматься выше базового лагеря. Юрист Лу Кейсишк, джентльменистый мужчина, которого я встретил в аэропорту, покорил уже шесть из Семи вершин, так же, как и сорокасемилетняя Ясуко Намба, директор по кадрам, служившая в токийском отделении государственной курьерской службы. Словоохотливый Бек Уэзерс, сорока девяти лет, был патологом из Далласа. Стюарт Хатчисон, худощавый интеллектуал тридцати четырех лет, щеголявший в футболке «Рен-энд-Стимпи», был канадским кардиологом, который сейчас сидел на стипендии и писал диссертацию. Пятидесятишестилетний Джон Таск, самый старший член нашей группы, был анестезиологом из Брисбена; он занялся альпинизмом после того, как ушел в отставку из австралийской армии. Фрэнк Фишбек, пятидесяти трех лет, манерный, франтоватый издатель из Гонконга, уже предпринял три попытки подняться на Эверест с одним из конкурентов Холла. В 1994 году он прошел весь путь до Южной вершины, которая по вертикали всего на 100 метров ниже главной вершины Эвереста. Дуг Хансен, сорока шести лет, был почтовым служащим из Америки. В 1995 году он ходил на Эверест вместе с Холлом и, как и Фишбек, достиг Южной вершины.
Не могу точно сказать, что представляли собой мои спутники. Ни внешне, ни по жизненному опыту они не могли сравниться с теми крутыми парнями, с которыми я обычно ходил в горы. Но все они казались милыми, славными людьми, и во всей группе не было ни одного патентованного подонка — во всяком случае, никто не успел проявить себя в таком качестве на этом раннем этапе. Так или иначе, у меня не было почти ничего общего ни с одним из моих товарищей по команде, за исключением Дуга. Жилистый, не избалованный жизнью мужчина, чье не по возрасту загрубелое лицо наводило на мысль о старом футбольном мяче, он более двадцати семи лет проработал почтовым служащим. Дуг рассказал мне, что копил деньги на оплату путешествия, работая в ночную смену, а днем подрабатывая строительством. А поскольку я и сам до того, как стал писателем, восемь лет зарабатывал на жизнь плотничеством и поскольку по нашим стесненным финансовым обстоятельствам мы заметно отличались от других клиентов, я сразу почувствовал себя с Дугом так комфортно как ни с кем другим.
Свое растущее беспокойство я приписывал, главным образом, тому, что я никогда не поднимался в горы в составе такой большой группы — группы совершенно незнакомых мне людей. За исключением одного путешествия на Аляску двадцать один год назад, все предыдущие экспедиции я совершал либо с одним-двумя надежными друзьями, либо в одиночку.
В альпинизме очень важно быть уверенным в своих партнерах. Действия одного могут повлиять на благополучие всей команды. Плохо затянутый узел, неверный шаг, сдвинутый камень или какое-то другое небрежное действие могут привести к неприятным последствиям, одинаково ощутимым как для товарищей альпиниста, допустившего оплошность, так и для него самого. Поэтому не удивительно, что альпинисты не слишком охотно берут в команду людей, чьи истинные помыслы им не известны.
Но доверие партнеров друг к другу является недозволенной роскошью для тех, кто записался в клиенты платной экспедиции, — здесь приходится полагаться только на проводника. Пока вертолет с жужжанием мчал нас к Лукле, у меня закралось подозрение, что все мои товарищи по команде, как и я, надеялись, что Холл позаботился о том, чтобы исключить из группы клиентов с сомнительными способностями, и что он знает, как защитить каждого из нас от недостатков другого.

Глава четвертая. ПХАКДИНГ

(31 марта 1996 года. 2800 метров)

Для тех из нас, кто не тратил время попусту, ежедневные переходы заканчивались слегка пополудни, но редко до того, как жара и боль в ногах вынуждали нас спрашивать каждого встречного шерпа: «Далеко еще до лагеря?» Ответ, как мы вскоре обнаружили, всегда был неизменен: «Не больше двух миль, саг’б…»
Вечера были тихими, дым, стелющийся в спокойном воздухе, смягчал сумерки, быстро меняющееся освещение озаряло горные хребты, где нас ждал ночлег. На следующий день, облака скрывали очертания ущелья, по которому предстояло идти после. Растущее возбуждение снова и снова увлекало мои мысли к Западному гребню…
Посещало и щемящее чувство одиночества — когда садилось солнце, и лишь изредка возвращались сомнения. В такие минуты мне казалось, что вся моя жизнь осталась позади. Ступив на гору, я понимал (или верил), что это чувство уступит место полной поглощенности предстоящей задачей. Но временами я спрашивал себя: неужели я только для того и проделал весь этот долгий путь, чтобы понять, что на самом деле я искал здесь то, что оставил позади.
Томас Ф. Хорнбейн «Эверест. Западный гребень

Из Луклы путь к Эвересту лежал на север по сумрачному ущелью с холодной, запруженной валунами речкой Дудх-Коси, которая бурным потоком неслась с ледника. Первую ночь нашего перехода мы провели в деревушке под названием Пхакдинг. Она состояла из полдюжины домов и переполненных лоджий, расположенных на горизонтальном выступе крутого склона над рекой. С наступлением темноты подул по-зимнему обжигающий ветер, и утром, когда я направился вверх по тропе, на листьях рододендронов искрилась изморозь. Но регион Эвереста лежит на 28 градусах северной широты, чуть выше тропиков, и как только солнце поднялось достаточно высоко, чтобы его лучи проникли вглубь каньона, температура резко подскочила. К полудню, когда мы миновали шаткий пешеходный мост, подвешенный высоко над рекой, — а это был четвертый переход через реку за тот день, — пот градом катился с моего подбородка, и я разделся до шортов и футболки.
За мостом грунтовый тракт покидал берега Дудх-Коси и уходил вверх по отвесной стене каньона, петляя среди благоухающих сосен. Вычурно рифленые шпили ледяных башен Тхамсерку и Кусум-Кангру пронзали небо, вытянувшись вверх на две вертикальные мили. Это был величественный край, с такой внушительной топографией, как ни один другой ландшафт на земле, но он не был пустынным — и не был пустынным уже сотни лет.
На каждом лоскутке пахотной земли были устроены террасы, на которых выращивали ячмень, гречиху или картофель. Ленты молитвенных флажков были натянуты между склонами гор, древними буддистскими чортенами и стенками, сложенными из камней мани, покрытых изысканной резьбой и стоявших, словно часовые, даже на самых высоких переходах. Когда я повернул от речки, тропа была запружена туристами, караванами яков, монахами в красных робах и босыми шерпами, сгибающимися под тяжестью непомерно больших грузов, состоящих из дров, керосина и содовой воды.
Через полтора часа пути над рекой я взошел на широкий гребень, миновал окруженный каменной стеной загон для яков и неожиданно оказался в деловой части Намче-Базара, общественного и торгового центра шерпов.
Расположенный на высоте 3450 метров над уровнем моря, Намче занимает огромную площадь на полпути подъема по самой крутой части горы, склон которой образует опрокинутую чашу, похожую на гигантскую спутниковую тарелку. Более сотни строений прилепились к скалистому склону, соединенные лабиринтами узеньких тропок и мостиков. Возле нижней окраины города я нашел лоджию Кхумбу, поднял полог одеяла, которое выполняло функцию входной двери, и обнаружил там своих товарищей по команде — они пили чай с лимоном за столом в углу.
Когда я подошел, Роб Холл представил меня Майку Груму, третьему гиду нашей экспедиции. Тридцатитрехлетний австралиец с морковно-рыжими волосами, поджарый, как бегун-марафонец, Грум работал водопроводчиком в Брисбене, а гидом подрабатывал только от случая к случаю. В 1987 году, вынужденный провести ночь под открытым небом во время спуска с вершины Канченджанги (8586 метров), он обморозил ноги, и ему ампутировали все пальцы на ногах. Однако это препятствие не стало преградой в его гималайской карьере: он совершил восхождения на вершины К-2, Лхоцзе, Чо-Ойю, Ама-Даблам и, в 1993 году, на Эверест без кислородной поддержки. Чрезвычайно спокойный и осторожный человек, Грум был славной компанией, но редко заговаривал первым, а на вопросы отвечал кратко, едва слышным голосом.
В разговоре за обедом доминировали три клиента: Стюарт, Джон и, особенно, Бек; все трое — врачи. Так выходило почти всегда. К счастью, и Джон, и Бек были страшными хохмачами и доводили компанию до колик. Бек, однако, имел привычку обращать свои монологи в уничижительные, напыщенные речи против ссыкунов-либералов, и в какой-то момент я в тот вечер совершил ошибку, вступив с ним в спор: в ответ на одно из его замечаний я заявил, что увеличение минимальной заработной платы представляется мне мудрым и нужным политическим шагом. Эрудированный и весьма искусный спорщик, Бек разбил мое неуклюжее возражение в пух и прах, и мне не хватило необходимых аргументов, чтобы дать ему отпор. Оставалось только сидеть, прикусив язык, и тихо кипеть.
Пока он, по-техасски гнусавя, продолжал рассуждать о многочисленных идиотизмах процветающего государства, я поднялся и вышел из-за стола во избежание еще большего унижения. Вернувшись в столовую, я подошел к хозяйке попросить пива. Хозяйка, маленькая, изящная шерпаночка, как раз принимала заказ у группы американских туристов. «Мы хотеть есть, — возвестил краснощекий мужчина преувеличенно громким голосом, коверкая свой родной язык и жестом изображая процесс принятия пищи. — Хотеть кар-тош-ка. Як-бур-гер. Ко-ка-ко-ла. Вы иметь?» «Не желаете ли посмотреть меню? — ответила шерпанка на блестящем английском с легким канадским акцентом. — На самом деле у нас очень большой выбор. И если вас это заинтересует, я думаю, еще осталось немного свежего яблочного пирога на десерт».
Американский турист, будучи не в состоянии уразуметь, что эта смуглая горянка обратилась к нему на прекрасном английском, продолжал изъясняться на смешном ломаном птичьем жаргоне: «Мень-ю. Хорошо, хорошо. Да, да, мы желать посмотреть мень-ю».
Шерпы остаются загадкой для большинства иностранцев, которые склонны смотреть на них через завесу романтики. Люди, незнакомые с демографией Гималаев, зачастую полагают, что все жители Непала являются шерпами, тогда как на самом деле во всем Непале не более 20 тысяч шерпов[13]. Это государство, занимая площадь, равную по размерам штату Северная Каролина, имеет около 20 миллионов жителей и более пятидесяти различных этнических групп. Шерпы — это горная народность, исповедующая буддизм, их предки мигрировали на юг с Тибета четыре или пять веков назад.
Поселения шерпов разбросаны по Гималаям в Восточном Непале, кроме того, их довольно большие общины можно найти в Индии — в штатах Сикким и Дарджилинг, но сердцем страны шерпов является Кхумбу, пригоршня долин, сбегающих с южного склона Эвереста. Кхумбу — маленький, изумляющий своим сложным рельефом регион, совершенно лишенный дорог, автомобилей и любых других колесных транспортных средств.
Обработка земли является трудным делом в высокогорных холодных долинах с отвесными склонами, поэтому традиционно экономика шерпов базировалась на торговле между Тибетом и Индией, а также на выпасе яков. Когда же в 1921 году британцы отправились в свою первую экспедицию к Эвересту, то их решение нанимать шерпов в качестве помощников послужило причиной трансформации культуры последних.
Поскольку королевство Непал сохраняло свои границы закрытыми до 1949 года, первоначальная разведка Эвереста, а также последующие восемь экспедиций были вынуждены подступать к горе с севера, через Тибет, и никогда не проходили где-нибудь поблизости от Кхумбу. Но эти первые девять экспедиций отправлялись на Тибет из Дарджилинга, куда эмигрировало много шерпов и где они приобрели среди местных колонистов репутацию трудолюбивых, приветливых и понятливых людей. К тому же, поскольку большинство шерпов из поколения в поколение жили в деревнях, расположенных на высоте от 2700 до 4300 метров, они были физиологически адаптированы к трудностям больших высот. По рекомендации А. М. Келласа, шотландского терапевта, который поднимался в горы и много путешествовал вместе с шерпами, экспедиция к Эвересту 1921 года наняла большой корпус шерпов в качестве носильщиков грузов и подручных рабочих в лагере, и с тех пор, на протяжении семидесяти пяти лет, этой практике следовали почти все экспедиции.
Хорошо ли, плохо ли, но в течение двух последних десятилетий экономика и культура Кхумбу были связаны с сезонными денежными вливаниями со стороны туристов и альпинистов, посещающих регион ежегодно в количестве около 15 тысяч человек. Шерпы, овладевшие техническими навыками альпинизма и работавшие высоко в горах — в особенности те, кто поднимался на вершину Эвереста, — пользуются большим уважением в своих общинах. Увы, те из них, что становятся звездами альпинизма, получают вместе с тем шанс лишиться жизни: с 1922 года, когда во время второй британской экспедиции лавина погубила семерых шерпов, на Эвересте погибло несоразмерно большое количество представителей этой народности, в общей сложности пятьдесят три человека. Фактически, они составляют более трети всех жертв Эвереста.
Несмотря на риск, среди шерпов существует жестокая конкуренция за 12–18 вакантных мест в типовой экспедиции на Эверест. Главная борьба идет за полдюжины вакансий для высококвалифицированных шерпов-альпинистов, которые могут рассчитывать на заработок от 1400 до 2500 долларов за два месяца опасного труда — заманчивое жалованье в государстве, увязшем в непролазном болоте нищеты, с годовым доходом на душу населения около 160 долларов.
С увеличением притока западных альпинистов и туристов в Кхумбу появляются все новые и новые лоджии и чайные, но особенно заметно развивается строительство в Намче-Базаре. На пути к Намче я обогнал толпу носильщиков, тянувшихся в горы с поросших лесом долин и тащивших на себе свежеотесанные бревна весом в добрую сотню фунтов. И за этот изнурительный физический труд они зарабатывают около трех долларов в день.
Гостей Кхумбу, постоянно приезжающих туда на протяжении многих лет, отнюдь не радует туристический бум и перемены, происшедшие в тех местах, которые первые западные альпинисты считали земным раем, настоящим Шангри-Ла. С тех пор чуть не во всех долинах были вырублены леса, чтобы удовлетворить растущий спрос на дрова. Подростки, болтающиеся по барам в Намче, скорее всего будут одеты в джинсы и футболки с названием хоккейной команды «Чикаго Буллз», а не в причудливые традиционные одежды. Семьи готовы целыми вечерами сидеть у «видиков», просматривая последний голливудский опус с участием Шварценеггера.
Конечно, не все перемены в культуре Кхумбу идут ей на пользу, но я не слышал, чтобы хоть один шерп лил слезы по этому поводу. Твердая валюта, поступающая от туристов и альпинистов, равно как дотации от международных организаций по туризму и альпинизму, позволили финансировать строительство школ и поликлиник, снизить детскую смертность, построить пешеходные мосты и провести электричество в Намче и другие деревни. Оплакивание западниками ушедших в прошлое старых добрых времен, когда жизнь в Кхумбу была намного проще и живописней, вызывает не более чем улыбку снисхождения. Большинство людей, проживающих в этом суровом краю, как видно, вовсе не хотят быть отрезанными от современной жизни и вырванными из потока общечеловеческого прогресса. Не хватало еще, чтобы шерпов превратили в живые экспонаты антропологического музея!
Закаленный ходок, прошедший предварительную акклиматизацию к условиям больших высот, мог бы преодолеть расстояние от взлетной полосы Луклы до базового лагеря Эвереста за каких-нибудь два-три дня. Но поскольку большинство из нас только что прибыли с высоты уровня моря, Холл предусмотрительно избрал более спокойный темп, и это дало время нашим организмам адаптироваться к возрастающей разреженности воздуха. Редко в какой день мы шли дольше трех-четырех часов. А отдельные дни, когда по плану Холла нам требовалась дополнительная акклиматизация, мы вообще не двигались с места.
3 апреля, после дня акклиматизации в Намче, мы возобновили переход к базовому лагерю. Через двадцать минут пути от деревни я зашел за поворот, и передо мной открылось зрелище, от которого захватило дух. Подо мной, на глубине шестисот метров, прорезая глубокие складки в каменном ложе, показалась извилистая лента Дудх-Коси, отблескивающей серебром из затененного ущелья. Над долиной, уносясь ввысь на три тысячи метров, маячило, словно привидение, огромное, освещенное сзади острие Ама-Даблама. А на две с лишним тысячи метров выше Ама-Даблама высилась ледяная громада самого Эвереста, почти вся скрытая за Нупцзе. И плоские ленты конденсата свисали с его вершины, словно застывший дым.
Я глазел на Эверест, наверное, минут тридцать, пытаясь понять, с чем можно сравнить пребывание на его очищенной штормовыми ветрами макушке. Хотя я поднимался на сотни гор, Эверест настолько отличался от всех вершин, которые я уже покорил, что мне не хватало воображения для этой задачи. Вершина казалась такой холодной, такой высокой, такой недосягаемой. Пожалуй, я точно так же чувствовал бы себя в экспедиции на Луну. Когда я повернулся, чтобы продолжить подъем по тропе, мои эмоции колебались между нервным ожиданием и почти всепоглощающим чувством страха.
После полудня я прибыл в Тхъянгбоче, главный и самый большой буддистский монастырь в Кхумбу.
Шерп по имени Чхонгба, ироничный, вдумчивый мужчина, которого взяли в нашу экспедицию поваром в базовом лагере, предложил устроить встречу с ринпоче — главным ламой всего Непала, пояснил Чхонгба. «Очень святой человек, — говорил он. — Как раз вчера у него закончился долгий период медитации молчания — за три последних месяца лама не проронил ни слова. Мы будем его первыми гостями. Это самый благоприятный момент». Мы с Дугом и Лу дали Чхонгбе по сто рупий (Примерно по два доллара) для покупки церемониальных ката — белых шелковых шарфов, необходимых при представлении нас ринпоче, — затем сняли башмаки, и Чхонгба завел нас в маленькую выстуженную келью позади главного храма.
На парчовой подушке, завернутый в одеяние цвета «бургунди», восседал, скрестив ноги, низенький, полный мужчина с блестящей макушкой. Он казался очень старым и очень усталым. Чхонгба почтительно поклонился, сказал ему несколько слов на языке шерпов и дал нам знак подойти. Затем ринпоче благословил всех нас по очереди, обернув наши шеи теми шарфами (ката), что были нами куплены. После этого он блаженно улыбнулся и предложил нам чаю. «Наденьте эти ката, когда пойдете на вершину Эвереста, — инструктировал меня Чхонгба торжественным голосом. — Это задобрит Бога и отведет от вас беду».
Не зная, как себя вести в присутствии столь божественного человека, этой живой реинкарнации древнего и прославленного ламы, я приходил в ужас от одной мысли, что могу невольно оскорбить его или совершить непростительную оплошность. Пока я отхлебывал сладкий чай и беспокойно ерзал, его Святейшество порылся в стоящем рядом шкафу, достал оттуда большую, изящно украшенную книгу и вручил ее мне. Я вытер свои грязные руки и с замирающим сердцем открыл ее. Это был фотоальбом. Как оказалось, ринпоче недавно впервые побывал в Америке, и в альбоме были фотографии, сделанные во время его путешествия: его Святейшество в Вашингтоне — на фоне мемориала Линкольну и Музея истории воздухоплавания и космонавтики; его Святейшество в Калифорнии — на пирсе залива Санта-Моника. Широко улыбаясь, он с волнением показал нам две самые любимые свои фотографии во всем альбоме: на первой — его Святейшество с Ричардом Гиром, а на второй — со Стивеном Сигалом.
Первые шесть дней перехода прошли в ослеплении неземной красотой. Тропа вела нас мимо полян, заросших можжевельником, карликовыми березами, голубыми елями и рододендронами, мимо громыхающих водопадов, мимо чарующих садов камней и журчащих потоков. Навевая воспоминания о полете валькирий, линия горизонта щетинилась вершинами, о которых я читал в детстве. Большинство моих вещей тащили яки и носильщики, поэтому в рюкзаке оставались только куртка, пара плиток шоколада, фотоаппарат и еще кое-какие мелочи. Не обремененный тяжелым грузом, никуда не торопясь, просто получая удовольствие от прогулки по экзотической стране, я шел, словно в трансе, но эйфория редко длилась долго. В какой-то момент я вспоминал, куда я иду, и тень Эвереста проносилась в моем сознании, моментально возвращая меня к действительности.
Каждый из нас шел в своем темпе, останавливаясь, чтобы отдохнуть в придорожных чайных и поболтать с прохожими. Я часто оказывался в компании Дуга Хансена, почтового служащего, и Энди Харриса, младшего проводника в команде Роба Холла. Энди, которого Роб Холл и все его новозеландские друзья звали Гарольд, был большим, крепким парнем, обладавшим сложением защитника НФЛ и притягательной внешностью мужчины из ролика с рекламой сигарет. Во время новозеландской зимы он работал проводником у лыжников, обеспечивая им доставку вертолетом. Летом он выполнял работы для ученых, проводивших геологические исследования в Антарктике, или сопровождал альпинистов в новозеландских Южных Альпах.
Пока мы поднимались по тропе, Энди с тоской говорил о женщине, с которой он жил; она была врачом, и звали ее Фиона Макферсон. Когда мы присели отдохнуть на камень, он достал из рюкзака фотографию и показал мне. Фиона была высокой блондинкой со спортивной фигурой. Энди рассказывал, что они с Фионой уже наполовину построили дом в горах за Квинстауном. Увлеченно повествуя о нехитрых радостях распиловки бревен и забивания гвоздей, Энди признавался, что, когда Роб впервые предложил ему эту работу на Эвересте, он засомневался, принимать ли предложение: «Вообще-то трудно было оставить Фай и дом. Мы ведь тогда как раз покрыли крышу, понимаешь? Но как можно отказаться от шанса подняться на Эверест? Тем более когда есть возможность поработать бок о бок с таким человеком, как Роб Холл».
Хотя Энди еще никогда не бывал на Эвересте, он не был чужим в Гималаях. В 1985 году он поднимался на сложную гору под названием Чебуцзе (6683 метра) в тридцати милях к западу от Эвереста. А осенью 1994 года, помогая Фионе в организации медицинской клиники, провел четыре месяца в Фериче — унылой, терзаемой ветрами деревушке, расположенной на высоте 4270 метров над уровнем моря, в которой мы останавливались на ночевку 4 и 5 апреля.
Клиника была основана Гималайской спасательной ассоциацией (ГСА) преимущественно для лечения горной болезни (хотя она также предоставляет бесплатную медицинскую помощь местным шерпам) и для информирования туристов о коварных последствиях подъема в горы на слишком большую высоту и в слишком быстром темпе. На момент нашего визита штат четырехкомнатной клиники состоял из французского терапевта Сесили Бувре, пары молодых американских врачей Ларри Силвера и Джима Литча и энергичного юрисконсульта по охране окружающей среды Лауры Займер, также американки, которая помогала Литчу.
Решение основать клинику было принято в 1973 году, после того как четыре члена японской туристической группы заболели горной болезнью и умерли поблизости от этих мест. Раньше, когда клиники не было, острая горная болезнь уносила жизни одного-двух из каждых 500 туристов, проходящих через Фериче. Займер подчеркивала, что вызывающий тревогу уровень смертности возрос не за счет несчастных случаев среди альпинистов; жертвами становились «самые обычные туристы, которые никогда не отваживались отклоняться от установленных маршрутов».
Теперь, благодаря обучающим семинарам и экстренной помощи, оказываемой добровольцами из персонала клиники, уровень смертности снизился до одного летального исхода на 30 тысяч туристов. Хотя идеалистически настроенные западники вроде Займер работают в клинике Фериче, не получая никакого вознаграждения, и даже сами оплачивают перелет в Непал и обратно, все равно эти должности являются престижными и привлекают высококвалифицированных соискателей со всего мира. Каролина Маккензи, доктор из экспедиции Холла, работала в клинике ГСА с Фионой Макферсон и Энди осенью 1994 года.
В 1990 году, когда Холл впервые поднялся на Эверест, клиникой успешно руководила самоуверенная Джен Арнольд, терапевт высшей категории из Новой Зеландии. Холл познакомился с ней, когда проходил через Фериче по пути на Эверест, и был сражен наповал. «Я попросил Джен выйти за меня, как только вернулся с Эвереста, — вспоминал Холл во время нашей первой ночевки в этой деревушке. — В наше первое свидание я предложил ей вместе съездить на Аляску и совершить восхождение на гору Мак-Кинли. И она согласилась». Они поженились через два года В 1993 году Арнольд поднялась на Эверест вместе с Холлом; в 1994 и 1995 годах она путешествовала до базового лагеря, работая в качестве экспедиционного доктора. Арнольд вернулась бы в горы и в этом году, если бы не была на седьмом месяце беременности — они ждали первенца. Поэтому работа досталась доктору Маккензи.
В четверг после обеда, в нашу первую ночевку в Фериче, Лаура Займер и Джим Литч пригласили в клинику Холла, Харриса и Хелен Уилтон, нашего менеджера базового лагеря, чтобы поднять бокалы и поболтать. На протяжении вечера разговор то и дело возвращался к теме риска, связанного с подъемом — и сопровождением — на Эверест. Литч вспоминает дискуссию с ужасающей ясностью: Холл, Харрис и Литч пришли к полному согласию в том, что рано или поздно «неминуемо» произойдет большое несчастье с трагическим исходом для большого числа клиентов. Литч, который прошлой весной поднялся на Эверест со стороны Тибета, говорил, что «Роб считал, что с ним ничего не случится» — он был озабочен лишь «необходимостью уберечь других ослов из команды» — и что если беда и разразится, то скорее всего «на более опасном северном склоне», со стороны Тибета».
В субботу 6 апреля, после нескольких часов подъема от Фериче, мы дошли до нижнего края ледника Кхумбу, ледового языка в двенадцать миль длиной, который сползает по южному боку Эвереста и будет служить нам дорогой — я очень надеялся — к вершине. Мы находились теперь на высоте 4880 метров; последние следы растительности остались позади. Двадцать каменных монументов стояли в мрачном ряду вдоль гребня на верхней оконечности ледниковой морены, возвышаясь над затянутой туманом долиной.
Эти монументы установлены в честь альпинистов, погибших на Эвересте, большинство из них шерпы. Начиная с этого места и дальше нашим миром будет бесплодное монохромное пространство камней и гонимого ветрами льда. И несмотря на умеренную скорость подъема, я начал чувствовать действие высоты, которая принесла мне головокружение и постоянную одышку. Тропа здесь во многих местах оставалась погребенной под высокими зимними сугробами. Когда снег становился мягким на послеполуденном солнце, копыта наших яков проваливались сквозь наст и животные валились на брюхо. Ворчливые погонщики яков били их, заставляя двигаться дальше, и грозились повернуть обратно. К концу дня мы дошли до деревни Лобуче и там нашли убежище от ветра в тесной и невероятно грязной лоджии.
Представляя собой ряд низеньких, полуразрушенных строений, притулившихся, вопреки стихиям, на краю ледника Кхумбу, Лобуче было мрачным местом, переполненным шерпами и альпинистами из дюжины разных экспедиций, немецкими туристами, стадами тощих яков — все они направлялись в базовый лагерь, до которого оставался один день пути вверх от долины. Роб объяснил, что такое скопление народа и яков обусловлено необычайно поздним снегом и толстым снежным покровом, из-за которого до вчерашнего дня ни один як не мог попасть в базовый лагерь. Полдюжины лоджий этой деревушки были переполнены. На клочках грязной, не покрытой снегом земли жались одна к другой несколько палаток. Десятки носильщиков с низких предгорий, одетых в легкое тряпье и вьетнамки (они работали грузчиками в разных экспедициях), ютились в пещерах и под валунами на окрестных склонах.
Три-четыре каменных туалета в деревне были в прямом смысле завалены экскрементами. Отхожие места вызывали такое омерзение, что большинство людей, как непальцы, так и гости с Запада, испражнялись прямо на улице, там, где приспичит. Повсюду лежали огромные вонючие кучи человеческих фекалий, и было просто невозможно в них не вляпаться. Река талой воды, петлявшая по центру поселка, служила открытым канализационным стоком.
Главная комната лоджии, в которой мы остановились, была меблирована деревянными нарами на тридцать человек. Я нашел свободное место на верхнем ярусе, стряхнул, насколько это было возможно, блох и клопов с перепачканного матраса и расстелил поверх него спальный мешок. У ближней стены стояла маленькая железная печка, которую топили для обогрева помещения сухим навозом яков. После захода солнца температура резко упала ниже нуля, и носильщики стайками приходили из жестокой ночи погреться у печки. Навоз плохо горит и в лучших условиях, не то что в обедненном кислородом воздухе на высоте 4940 метров, и лоджия наполнилась таким густым, едким дымом, словно в нее была вставлена выхлопная труба дизельного автобуса. Я без конца кашлял и дважды в течение ночи должен был спасаться бегством на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха. К утру глаза у меня воспалились и налились кровью, в ноздри набилась черная копоть, и появился сухой упорный кашель, который будет преследовать меня до конца экспедиции.
Холл предполагал, что в Лобуче мы проведем для акклиматизации всего один день и затем отправимся к базовому лагерю, до которого оставалось не более шести-семи миль. Наши шерпы прибыли туда несколькими днями раньше с целью подготовить для нас стоянку и начать прокладывать маршрут вверх по склонам самого Эвереста. Однако вечером 7 апреля в Лобуче прибыл запыхавшийся гонец с тревожным известием из базового лагеря: молодой шерп по имени Тенцинг, нанятый Робом, провалился в расселину глубиной 46 метров — непонятно откуда взявшуюся трещину в леднике. Четыре других шерпа вытащили его живым, но он серьезно поранился, возможно, у него был перелом бедренной кости. Роб, помрачнев, объявил, что на рассвете они с Майком Грумом поспешат в базовый лагерь, чтобы координировать работы по спасению Тенцинга. «Как это ни печально, но я должен сообщить, — продолжал он, — что вам придется остаться в Лобуче с Гарольдом и ждать, пока мы не возьмем ситуацию под контроль».
Впоследствии мы узнали, что Тенцинг вместе с другими четырьмя шерпами делал разведку маршрута до первого лагеря, поднимаясь по относительно легкой части ледника Кхумбу. Все пятеро шли гуськом друг за другом, что было разумно, но не использовали веревок, а это было серьезным нарушением альпинистского протокола. Тенцинг был замыкающим и ступал точно след в след впереди идущим, как вдруг провалился сквозь тонкий слой снега, прикрывавшего глубокую трещину в леднике. Он даже не успел вскрикнуть, камнем полетев в киммерийские[17] недра ледника.
Высота в 6250 метров была слишком большой для безопасной эвакуации на вертолете — разреженная атмосфера не позволяет обеспечить достаточную подъемную силу для винта вертолета, и приземление, взлет или просто зависание над землей становятся непомерно рискованными, — поэтому Тенцинга надо было спустить к базовому лагерю на 900 вертикальных метров вниз по ледопаду Кхумбу, одному из самых отвесных и наиболее коварных мест на всей горе. Чтобы доставить Тенцинга вниз живым, требовались огромные усилия.
Роба всегда чрезвычайно заботила безопасность шерпов, которые на него работали. Прежде чем наша группа покинула Катманду, он усадил нас всех и прочитал необычайно суровую лекцию о необходимости выказывать всем нашим шерпам благодарность и надлежащее уважение. «Шерпы, которых мы наняли, являются самыми лучшими в своем деле, — сказал он нам. — Они выполняют неимоверно тяжелую работу за небольшие (по западным меркам) деньги. Я хочу, чтобы все вы помнили, что у нас нет абсолютно никаких шансов взойти на вершину Эвереста без их помощи. Повторяю еще раз: без поддержки наших шерпов ни один из нас не имеет никаких шансов подняться на гору».
В следующей беседе Роб признался, что в прошлые годы он критиковал руководителей некоторых экспедиций за пренебрежительное отношение к своим штатным шерпам. В 1995 году на Эвересте погиб совсем юный шерп. Холл полагал, что этот несчастный случай произошел потому, что шерпу «разрешили подняться в горы без надлежащей подготовки. Я считаю, что обязанностью каждого, кто отправляется в такие путешествия, является предотвращение подобного рода случаев».
В прошлом году американская коммерческая экспедиция наняла шерпа по имени Ками Рита на место помощника повара. Крепкий и амбициозный, двадцати одного — двадцати двух лет от роду, он постоянно просил, чтобы ему разрешили работать на горе как альпинисту. Энтузиазм и решительность Ками были высоко оценены, и спустя пару недель его просьба была удовлетворена — несмотря на то, что он не имел альпинистского опыта и не проходил специальной подготовки по технике восхождения. На высоте от 6700 до 7600 метров обычный маршрут пролегает по коварному отвесному ледяному склону, известному как стена Лхоцзе. Чтобы обеспечить дополнительные меры безопасности, экспедиции всегда провешивают ряд веревок (перил) по этому склону от подножия до верхушки, и предполагается, что альпинисты во время подъема будут прикрепляться к короткой страховке, которая пристегивается к перилам. По молодости, легкомыслию и неопытности, Ками не счел необходимым пристегнуться к провешенной веревке. Однажды, поднимаясь с грузом наверх по стене Лхоцзе, он поскользнулся, потерял точку опоры и, пролетев более 600 метров, упал у подножия стены.
Мой товарищ по команде Фрэнк Фишбек был свидетелем этого происшествия. В 1995 году он предпринял третью попытку подняться на Эверест в качестве клиента американской компании, с которой работал Ками. Фрэнк поднимался по перилам на стену Лхоцзе. «Посмотрев наверх, — с волнением вспоминает он, — я увидел, как со скалы сорвался человек и кубарем покатился вниз. Он пронзительно кричал, когда пролетал мимо, и оставил кровавый след».
Несколько альпинистов поспешили к тому месту у подножия стены, где лежал Ками, но он уже умер от обширных повреждений, которые получил при падении. Его тело доставили в базовый лагерь, где, в соответствии с буддистской традицией, его товарищи в течение трех дней приносили покойнику еду. Затем тело перенесли в деревню близ Тхъянгбоче и предали огню. Когда пламя пожирало тело Ками, его мать безутешно рыдала и била себя по голове острым камнем.
Ками не выходил из головы Роба, когда 8 апреля на рассвете они с Майком спешили к базовому лагерю, чтобы попытаться вернуть Тенцинга с Эвереста живым.

К началу страницы

Глава пятая. ЛОБУЧЕ

(8 апреля 1996 года. 4940 метров)

Миновав остроконечные ледяные башни Аллеи призраков, мы вошли в заваленную камнями долину, которая лежала в основании огромного амфитеатра…
Здесь [ледопад] круто поворачивал к югу превращаясь в ледник Кхумбу. Мы разбили наш базовый лагерь на высоте 5420 метров, на боковой морене, формирующей внешний край излучины ледника. Громадные валуны придавали этому месту вид нерушимости, но шуршание гальки под ногами нарушало это обманчивое впечатление. Все, что можно было увидеть, почувствовать или услышать — ледопад, морену, лавину, холод, — принадлежало миру, не предназначенному для обитания человека. Ни льющейся воды, ни какой-либо растительности — только распад и разрушение… И этот мир станет нашим домом на несколько ближайших месяцев, пока вершина не будет покорена.
Томас Ф. Хорнбейн «Эверест. Западный гребень»

8 апреля, как только стемнело, возле лоджии в Лобуче с треском ожил переносной радиоприемник Энди. Это Роб вышел на связь из базового лагеря, у него были хорошие новости. Команде из тридцати пяти шерпов, собранных из нескольких экспедиций, потребовался целый день, чтобы спустить Тенцинга вниз. Прикрепив его ремнями к алюминиевой стремянке, они как-то умудрились спустить его и волоком протащить по ледопаду, и теперь он отдыхал в базовом лагере после тяжелого испытания. Если погода продержится, на рассвете прилетит вертолет и доставит его в больницу в Катманду. С явным облегчением Роб дал нам указание утром выйти из Лобуче и проследовать в базовый лагерь самостоятельно.
Все клиенты также испытали огромное облегчение от того, что Тенцинг был спасен. Не меньшим облегчением было для нас разрешение покинуть Лобуче. Джон и Лу подхватили какую-то разновидность опасной кишечной инфекции. Хелен, менеджер нашего базового лагеря, страдала от непроходящей мучительной головной боли, вызванной большой высотой. А мой кашель значительно усилился после второй ночи, проведенной в задымленной лоджии.
На третью ночь я решил спастись от пагубного едкого дыма, перебравшись в разбитую снаружи палатку, которую освободили Роб и Майк, ушедшие в базовый лагерь. Энди решил перебраться туда вместе со мной. В два часа ночи я проснулся оттого, что он резко принял сидячее положение и заохал. «Эй, Гарольд, — поинтересовался я из своего спального мешка, — с тобой все в порядке?» — «Честно говоря, не уверен. Похоже, вчерашняя еда просится наружу».
Спустя мгновение Энди спешно принялся открывать застегнутую на молнию дверь, и едва успел высунуть из палатки голову и плечи, как его стошнило. Когда рвота прошла, он пару минут постоял на четвереньках одной половиной на улице, другой в палатке, потом вскочил на ноги, быстро отбежал на несколько метров, спустил штаны, и канонада возвестила о начавшемся приступе диареи. Остаток ночи он провел на холоде, с неистовством освобождаясь от содержимого своего желудочно-кишечного тракта.
Наутро Энди совсем ослаб от обезвоживания организма, и его бил страшный озноб. Хелен предложила ему остаться в Лобуче, пока он не восстановит силы, но Энди отказался. «Ну уж нет! Черта с два я останусь в этой вонючей дыре еще на одну ночь, — заявил он, скривив физиономию. — Я выйду в базовый лагерь сегодня, вместе со всеми. Даже если мне придется ползти».
К 9 утра мы упаковались и тронулись в путь. Вся группа бодро поднималась по тропе, а мы с Хелен шли позади всех, поддерживая Энди, которому приходилось прилагать необычайные усилия, чтобы просто переставлять ноги. Он то и дело останавливался и, опираясь на лыжные палки, минуту-другую стоял, приходя в себя и набираясь сил для следующего рывка.
На протяжении нескольких миль маршрут петлял вверх-вниз по беспорядочным каменным россыпям морены ледника Кхумбу, затем спускался на сам ледник. Во многих местах лед покрывала каменная крошка, крупный гравий и гранитные валуны, но иногда попадались вкрапления чистого льда — полупрозрачного, промерзшего, сверкавшего, словно отшлифованный оникс. Талая вода с шумом стекала по бесчисленным поверхностным и внутренним руслам ледника, и ее нездешнее гармоничное журчание резонировало во всем теле ледника.
К вечеру мы вышли к причудливым рядам свободно стоящих островерхных ледяных башен (самая большая из них — высотой около 30 метров), известных как Аллея призраков. Изваянные интенсивными солнечными лучами и отливающие радиоактивной бирюзой, башни выступали из-за окружавших их валунов, словно зубы гигантской акулы, и уходили вдаль насколько мог видеть глаз. Хелен — она не раз бывала в этих местах — объявила, что мы близки к цели. Через две мили, где ледник делал резкий поворот на восток, мы дотащились до гребня длинного склона, и перед нами раскинулись пестрые купола нейлонового города. Более трех сотен палаток, вмещавших множество альпинистов и шерпов из четырнадцати экспедиций, расположились на посыпанном галькой льду. Нам потребовалось двадцать минут, чтобы найти нашу колонию среди палаток обширного поселка. Когда мы преодолевали последний подъем, нам навстречу вышел Роб, чтобы нас поприветствовать. «Добро пожаловать в базовый лагерь Эвереста», — изрек он, ухмыльнувшись. Измеритель высоты на моих наручных часах показывал 5365 метров.
Временный поселок, который будет служить нам домом в течение шести ближайших недель, располагался в центре естественного амфитеатра, образованного мрачными склонами гор. Откосы над лагерем были задрапированы свисающими полотнищами ледника, на котором зарождались огромные ледовые лавины, с грохотом проносившиеся вниз в любое время дня и ночи. В четверти мили к востоку, в хаосе ледовых осколков сползал по узкому ущелью ледопад Кхумбу, сдавленный между стеной Нупцзе и западным плечом Эвереста. Обращенный на юго-запад, амфитеатр хорошо освещался солнечными лучами; в ясный, безветренный день после полудня было достаточно тепло, чтобы комфортно чувствовать себя на свежем воздухе в одной футболке. Но как только солнце опускалось за коническую вершину Пумори (7165-метровый пик на западе от базового лагеря), температура падала ниже десяти градусов мороза. Когда я возвращался ночью в свою палатку, ледник скрипел и потрескивал, исполняя такие мадригалы, что невозможно было забыть, что я лежу на движущейся ледяной реке.
Поразительный контраст с окружающей нас дикой природой составляла масса удобств, созданных в лагере фирмы «Консультанты по приключениям». Этот лагерь стал домом для четырнадцати гостей с Запада (шерпы называли нас либо «членами», либо «сагибами») и для четырнадцати шерпов. Наша брезентовая палатка-столовая была оборудована огромным каменным столом, стереосистемой, библиотекой и электрическим освещением, которое обеспечивали солнечные батареи; примыкающая палатка связи вмещала спутниковый телефон и факс. Импровизированный душ был устроен из резинового шланга и ведра с теплой водой, которую грела обслуга на кухне. Свежий хлеб и овощи доставляли раз в несколько дней на спинах яков. Соблюдая давнюю традицию, поддерживаемую в экспедициях с колониальных времен, Чхонгба и его помощник Тенди каждое утро обходили палатки клиентов, подавая нам в спальники кружки дымящегося чая, приготовленного шерпами.
Мне часто приходилось слышать разговоры о том, что все прибывающие орды восхожденцев превратили Эверест в груду мусора, и, по общему мнению, главными виновниками этого были коммерческие экспедиции. Хотя в 1970-е и 80-е годы базовый лагерь действительно был большой мусорной кучей, за последние годы он превратился в довольно опрятное место — несомненно, самое чистое поселение, которое мне довелось увидеть с тех пор, как мы покинули Намче-Базар. Коммерческие экспедиции заслужили хорошую репутацию именно благодаря осуществляемой ими уборке территории.
Из года в год приводя клиентов на Эверест, гиды были больше заинтересованы в поддержании там чистоты, чем разовые туристы. Во время экспедиции 1990 года Роб Холл и Гэри Болл все свои усилия направили на то, чтобы вынести из базового лагеря пять тонн мусора. Кроме того, Холл и несколько его соратников-проводников начали вести переговоры с кабинетом министров в Катманду, чтобы убедить правительство принять меры, поощряющие альпинистов поддерживать на горе чистоту. В 1996 году, в дополнение к обычной плате за разрешение на восхождение, экспедиции обязаны были вносить по 4 тысячи долларов, которые возвращались им только после того, как они доставляли определенное количество хлама в Намче или Катманду. С горы надлежало уносить даже бочки, служившие коллекторами экскрементов.
В базовом лагере суета была, как в муравейнике. Помещение «Консультантов по приключениям» служило своего рода штаб-квартирой всего базового лагеря, потому что никто на горе не внушал большего доверия, чем Холл. Как только возникала какая-нибудь проблема — трудовой спор с шерпами, медицинский случай, сомнительный выбор стратегии подъема, — все приходили в нашу палатку-столовую за советом к Холлу. И он щедро делился накопленной мудростью даже со своими соперниками, конкурировавшими с ним в погоне за клиентами, в частности со Скоттом Фишером.
Раньше, в 1995 году, Фишер успешно сопровождал клиентов на один из восьмитысячников — Броуд-Пик (8047 метров), расположенный в Каракорумских горах на границе с Пакистаном. Кроме того, он предпринимал четыре попытки взойти на Эверест, и один раз — в 1994 году — достиг вершины, но не в роли проводника. Весной 1996 года он впервые пришел на Эверест в качестве руководителя коммерческой экспедиции. Как и Холл, Фишер водил группы из восьми клиентов.
Лагерь Фишера, легко узнаваемый по огромному транспаранту с рекламой кофейной компании «Старбакс», укрепленному на гранитной глыбе размером с дом, находился в пяти минутах ходьбы от нашего лагеря вниз по леднику.
Все мужчины и женщины, избравшие своей карьерой восхождение на высочайшие вершины мира, составляют маленький закрытый клуб. Фишер и Холл были соперниками по бизнесу, но пути их, как выдающихся членов высокогорного братства, часто пересекались, и в каком-то смысле они считали себя друзьями. Познакомились они в 1980-е годы на русском Памире и впоследствии провели немало времени вдвоем на Эвересте в 1989 и в 1994 годах. У них были твердые планы объединить силы и попытаться подняться на Манаслу — труднодоступный 8163-метровый пик в Центральном Непале. Они планировали совершить это восхождение сразу после того, как проведут своих клиентов на Эверест в 1996 году.
Связь между Фишером и Холлом укрепилась в 1992 году, когда они столкнулись друг с другом на К-2, второй по высоте горе в мире. Холл пытался подняться на гору со своим «компаньеро» и партнером по бизнесу Гэри Боллом. Фишер осуществлял подъем в паре с элитным американским альпинистом Эдом Вистурсом. Спускаясь с вершины под завывание вьюги, Фишер, Вистурс и третий американец, Чарли Мейс, неожиданно наткнулись на Холла, с трудом тащившего еле живого Болла, которого поразила опасная для жизни горная болезнь; он был почти без сознания и не мог передвигаться самостоятельно. Продираясь сквозь вьюгу, Фишер, Вистурс и Мейс помогли стащить Болла вниз по склону горы, где недавно сорвалась лавина, и тем самым спасли ему жизнь. (Через год Болл умрет от подобной болезни на склонах Дхаулагири).
В свои сорок лет Фишер был здоровым, компанейским мужчиной с хвостом светлых волос на затылке и обладал неуемной энергией. Четырнадцатилетним школьником — он жил в Баскинг-Ридж, штат Нью-Джерси — ему посчастливилось побывать на телевизионной передаче об альпинизме, и это дело его увлекло. Следующим летом он поехал в Вайоминг и записался на курсы выживания в условиях дикой природы, организованные при Национальной школе инструкторов по туризму (НШИТ). По окончании учебы он переехал на постоянное местожительство на запад, устроился на сезонную работу инструктором НШИТ, сделал альпинизм смыслом своей жизни и уже никогда не сворачивал с этого пути.
Когда Фишеру было восемнадцать, он, работая в НШИТ, влюбился в свою студентку Джин Прайс. Через семь лет они поженились и поселились в Сиэтле, у них родилось двое детей, Энди и Кети Роуз. Детям было соответственно девять и пять лет, когда Скотт в 1996 году отправился на Эверест. Прайс получила диплом пилота коммерческих перевозок и стала командиром экипажа в компании «Аляскинские авиалинии» — эта престижная, хорошо оплачиваемая должность жены позволяла Фишеру все свое время отдавать альпинизму. Кроме того, ее доходы помогли Фишеру в 1994 году организовать свою фирму под названием «Горное безумие».
Если название предприятия Холла — «Консультанты по приключениям» — отображало его методичный, требовательный подход к восхождениям, то «Горное безумие» еще точнее отражало индивидуальный стиль Скотта. Когда ему было немногим более двадцати, он снискал себе репутацию альпиниста с пугающе лихаческим подходом к восхождению. За время своей альпинистской карьеры, и особенно в первые годы, он пережил много страшных несчастий, которые по всем правилам должны были бы его погубить.
По меньшей мере в двух случаях — один раз в Вайоминге, другой в Йосмите — он срывался при восхождении и падал на землю с высоты более 25 метров. Работая инструктором юниоров на курсах школы НШИТ, он, находясь на хребте Уинд-Ривер без страховочной веревки, провалился на самое дно трещины в леднике Динвуди, глубиной в 21 метр. Думаю, самую дурную славу Фишеру, пожалуй, снискало падение, имевшее место, когда он был начинающим ледовым альпинистом: невзирая на неопытность, он решил стать первым в восхождении на трудный замерзший водопад Фата Невесты в каньоне Прово, штат Юта. Обгоняя по льду двух опытных альпинистов, он потерял точку опоры в 30 метрах от стола водопада и свалился на землю.
К изумлению свидетелей инцидента, он сам поднялся на ноги и пошел дальше, отделавшись сравнительно легкими повреждениями. Однако, пока он летел к земле, острый штычок ледоруба пропорол ему насквозь голень и вышел с другой стороны. Когда извлекали этот полый инструмент, пришлось удалить и часть внутренних тканей, так что в ноге осталась довольно большая дыра — сквозь нее можно было просунуть карандаш. После выписки из местной больницы, где ему была оказана первая помощь, Фишер не видел причин тратить свои ограниченные денежные средства на дополнительное лечение, поэтому следующие полгода он продолжал восхождения с открытой гноящейся раной. Через пятнадцать лет он с гордостью показывал мне шрам, полученный на этом водопаде, — две блестящие, размером с десятицентовую монету, отметины по обе стороны его ахиллова сухожилия.
«Скотта не могли остановить никакие физические ограничения», — говорит о нем Дон Питерсон, известный американский альпинист, который встретил Фишера вскоре после того, как тот сорвался с водопада Фата Невесты. Питерсон стал в каком-то смысле наставником Фишера и ходил с ним в горы, с перерывами, на протяжении следующих двадцати лет — «Скотт обладал поразительной силой воли. Ему было все равно, насколько сильна его боль, — он игнорировал ее и продолжал идти дальше. Он не из тех, кто поворачивал обратно, поранив ногу. Им руководило пылкое стремление стать великим альпинистом, одним из лучших в мире. При управлении НШИТ, помнится, был недостроенный гимнастический зал. Скотт регулярно приходил туда и тренировался до тошноты. Не часто встретишь такого целеустремленного человека».
Людей привлекала в Фишере его энергия и великодушие, его бесхитростность и ребяческий энтузиазм. Грубоватый и эмоциональный, не склонный к интроспекции, он обладал таким общительным, притягательным характером, что моментально завоевывал друзей на всю жизнь — сотни людей, даже те, кого он встречал не более одного-двух раз, считали его своим закадычным другом. Кроме того, он был поразительно красив, обладал телосложением бодибилдера и точеным лицом киногероя. В его окружении было и немало представительниц противоположного пола, и он не пренебрегал их вниманием.
Человек неуемных аппетитов, Фишер часто курил анашу (но не за работой) и не в меру пил. Задняя комната в помещении «Горного безумия» функционировала как своего рода тайный клуб Скотта: уложив детей в постель, он любил уединиться там со своими приятелями, чтобы пустить по кругу косячок и посмотреть слайды, запечатлевшие их смелые подвиги на высотах.
В 1980-е годы Фишер совершил много впечатляющих восхождений, снискавших ему нехитрую славу знаменитости местного масштаба, но известность в мировом альпинистском сообществе обходила его стороной. Несмотря на все свои усилия, Скотт был не в состоянии добиться такой прибыльной коммерческой спонсорской поддержки, которой пользовались некоторые из его более знаменитых коллег. Ему не давало покоя, что некоторые из этих известных альпинистов-профессионалов отказывались его признавать.
«Скотту было важно получить признание, — говорит Джейн Бромет, его рекламный агент, подруга и партнер по тренировкам, которая сопровождала экспедицию «Горного безумия» к базовому лагерю, посылая отчеты в интернетовский журнал «Outside online». — Он жаждал его всей душой. У него было уязвимое место, о котором большинство людей не подозревало: его просто бесило, что ему, такому опытному, бесстрашному альпинисту, не удавалось добиться более широкого признания. Он чувствовал себя ущемленным, и это причиняло ему боль».
К тому времени, когда весной 1996 года Фишер отправился в Непал, он начал получать гораздо большее признание, чем, по его мнению, он заслуживал. Во многом этому способствовало его восхождение на Эверест в 1994 году, совершенное без кислородной поддержки. Команда Фишера, которую окрестили как «Экспедиция защитников окружающей среды Сагарматхи», унесла с горы 5000 фунтов хлама, что пошло на пользу ландшафту и оказалось весьма выгодной рекламой. В январе 1996 года Фишер возглавил крупное благотворительное восхождение на Килиманджаро, высочайшую гору Африки, которое собрало полмиллиона долларов для благотворительной организации «Забота». В значительной степени благодаря «уборочной» экспедиции 1994 года и этому последнему благотворительному восхождению, к тому времени, как Фишер в 1996 году в очередной раз отправился на Эверест, о нем стали часто говорить в средствах массовой информации Сиэтла, и его карьера альпиниста быстро пошла в гору.
Журналисты постоянно спрашивали Фишера об опасностях, сопряженных с теми восхождениями, которые он совершил, и удивлялись, как ему удается совмещать альпинизм с ролью мужа и отца семейства. Фишер отвечал, что теперь он гораздо реже участвует в экспедициях, чем во времена беспечной юности, что он стал гораздо более осмотрительным, более консервативным альпинистом. В 1996 году, незадолго до отъезда на Эверест, он говорил писателю из Сиэтла Брюсу Баркотту: «Я на сто процентов уверен, что я вернусь… Моя жена на сто процентов уверена, что я вернусь. Она вообще за меня не беспокоится, когда я сопровождаю группу, потому что я во всем делаю правильный выбор. Я считаю, что если случается несчастье, то оно всегда происходит по вине человека. Именно это я и хочу исключить. В молодости у меня было много несчастных случаев при восхождениях. Можно найти множество причин, но, в конечном счете, все сводится к ошибке человека».
Несмотря на все заверения Фишера, его карьера странствующего альпиниста тяжело сказывалась на его семье. Он безумно любил своих детей и, находясь в Сиэтле, был необычайно заботливым отцом, но временами восхождения уводили его из дому на долгие месяцы. Он отсутствовал на семи из девяти дней рождения своего сына. Ко времени отъезда Скотта на Эверест в 1996 году, говорили некоторые его друзья, его брак фактически держался на волоске.
Но Джин Прайс была далека от того, чтобы списывать осложнения в отношениях с мужем на альпинизм. По ее словам, всеми своими неприятностями семейство Фишер-Прайс скорее обязано проблемам, возникшим у нее с ее начальником: став жертвой мнимого сексуального домогательства, Прайс в течение всего 1995 года была втянута в утомительный судебный процесс против компании «Аляскинские авиалинии». Хотя в конечном итоге дело решилось в ее пользу, судебное разбирательство оставило неприятный осадок и, кроме того, более чем на полгода лишило ее зарплаты. Реальный доход от горного бизнеса Фишера был недостаточным для того, чтобы залатать брешь в семейном бюджете. «Впервые после нашего переезда в Сиэтл у нас появились проблемы с деньгами», — утверждает она.
Со времени своего основания фирма «Горное безумие», как и большинство ее конкурентов, в финансовом отношении была маргинальным предприятием: в 1995 году Фишер принес домой всего около 12 тысяч долларов. Но в конце концов дела пошли на лад благодаря растущей известности Фишера и усилиям его делового партнера и менеджера фирмы Карен Дикинсон, чьи организаторские способности и спокойная рассудительность компенсировали неспособность Фишера «протирать штаны» и его склонность действовать по интуиции. Принимая во внимание успех Роба Холла в организации коммерческих экспедиций на Эверест и его большой гонорар, которым он имел возможность распоряжаться по своему усмотрению, Фишер решил, что для него тоже настало время занять место на рынке Эвереста. Если ему удастся последовать примеру Холла, это быстро превратит «Горное безумие» в прибыльное предприятие.
Деньги как таковые не имели для Фишера особого значения. Его мало заботили вещи материальные, но он жаждал почета и прекрасно осознавал, что в том мире, в котором он существовал, деньги были преобладающим критерием успеха.
В 1994 году, по прошествии двух-трех недель после возвращения Фишера с Эвереста, я столкнулся с ним в Сиэтле. Я не был с ним близко знаком, но у нас имелось несколько общих друзей, и мы часто встречались на скалах или на дружеских пирушках альпинистов. Воспользовавшись случаем, он как-то надолго ухватил меня за пуговицу и принялся рассказывать о своих планах организации коммерческой экспедиции на Эверест. Он уговаривал меня принять в ней участие и потом написать о ней статью для журнала «Outside». Когда я ответил, что для человека с таким ограниченным опытом высокогорных восхождений, как у меня, было бы безумием отважиться на штурм Эвереста, он сказал: «Да брось ты, значение опыта вечно переоценивают. Тут, брат, важна не высота, а твое отношение. Ты отлично справишься. На твоем счету столько умопомрачительных восхождений — и они будут покруче Эвереста. Эверест перестал быть недоступным. Он весь опутан проводами, и мы уже вывели на нем большое „Э“. Поверь, мы уже вымостили дорогу к его вершине желтой плиткой».
Скотт возбудил во мне гораздо больший интерес, чем он, наверное, мог предполагать, и все же он не унимался. Он заговаривал об Эвересте при каждой нашей встрече и то и дело приставал с этой идеей к редактору журнала «Outside» Брэду Уэцлеру. В январе 1996 года, в немалой степени благодаря упорному давлению Фишера, журнал принял твердое решение послать меня на Эверест — возможно, говорил Уэцлер, в составе экспедиции Фишера. По мнению Скотта, это было дело решенное.
Однако за месяц до моего планируемого отъезда мне позвонил Уэцлер и сообщил, что произошли изменения в планах: Роб Холл предложил журналу гораздо более выгодную сделку. Поэтому Уэцлер попросил меня отказать Фишеру и присоединиться к экспедиции «Консультантов по приключениям». К тому моменту я хорошо узнал и полюбил Фишера и мало что знал о Холле, поэтому поначалу сопротивлялся. Но после того, как один мой надежный товарищ по альпинизму подтвердил безупречную репутацию Холла, я с удвоенным энтузиазмом согласился идти на Эверест с ним.
Уже в базовом лагере я как-то спросил Холла, почему он так хотел взять меня с собой. Тот откровенно признался, что на самом деле его интересовал не я и даже не дополнительная популярность, которую, несомненно, принесет ему моя статья. Что его действительно соблазнило, так это плоды дорогостоящей рекламы, которые он пожнет в результате сделки с журналом «Outside».
Холл объяснил, что, по условиям договора, он примет наличными только 10 тысяч долларов от обычной платы, а в качестве компенсации получит дорогое рекламное место в журнале с целью привлечь респектабельную, предприимчивую, физически активную публику, составляющую ядро корпуса его клиентов. Но особенно важно, подчеркивал Холл, что это американская публика. «Наверное, восемьдесят-девяносто процентов потенциального рынка услуг по сопровождению экспедиций на Эверест и остальные Семь вершин приходится на Соединенные Штаты, — продолжал он. — По окончании этого сезона мой товарищ Скотт, утвердившись в качестве проводника на Эверест, получит огромное преимущество перед „Консультантами по приключениям“ хотя бы потому, что он базируется в Америке. Чтобы конкурировать с ним, мы должны значительно усилить нашу рекламу в Америке».
В январе, когда Фишер узнал, что Холл переманил меня в свою команду, его чуть удар не хватил. Очень расстроенный, он позвонил мне из Колорадо и заявил, что не намерен уступать победу Холлу. (Как и Холл, Фишер вовсе не пытался скрывать, что интересую его не столько я, сколько дополнительная огласка и реклама.) Однако в итоге он раздумал соперничать с Холлом, будучи не в состоянии сделать журналу более выгодное предложение.
Хотя я прибыл в базовый лагерь как член группы «Консультантов по приключениям», а не экспедиции «Горного безумия», Скотт, очевидно, не держал на меня зла. Когда я спустился в его лагерь и зашел к нему, он налил мне кружку кофе, обнял меня. Похоже, он был искренне рад меня видеть.
Несмотря на множество внешних атрибутов цивилизации в базовом лагере, невозможно было забыть, что мы находимся на высоте более трех миль над уровнем моря. Прогулка до палатки-столовой в обеденные часы вызывала у меня одышку. Если я слишком резко вставал на ноги, у меня начиналось головокружение. Глубокий, надрывный кашель, который я заполучил в Лобуче, усиливался день ото дня. Сон стал беспокойным — это самый банальный побочный симптом горной болезни. Почти каждую ночь я просыпался по три-четыре раза — мне казалось, что я задыхаюсь. Порезы и царапины отказывались заживать. У меня пропал аппетит, и органы пищеварения, которым для усвоения пищи требовалось обилие кислорода, не справлялись и с тем немногим, что я заставлял себя съесть; в результате мой организм в целях самосохранения стал поедать сам себя. Мои руки и ноги начинали постепенно усыхать, становясь похожими на дирижерские палочки.
Некоторые из моих товарищей по команде чувствовали себя в этих антисанитарных условиях и при недостатке воздуха еще хуже, чем я. Энди, Майк, Каролина, Лу, Стюарт и Джон страдали от желудочно-кишечного расстройства, которое постоянно гоняло их в отхожее место. Хелен и Дугу досаждала сильная головная боль. Дуг так описывал мне ее: «Такое чувство, как будто кто-то скребет когтем между глаз».
Это была вторая попытка Дуга подняться на Эверест с Холлом. Годом раньше Холл заставил его и трех других клиентов повернуть назад всего в 100 метрах от верхушки горы, потому что час был поздний, а гребень вершины лежал под покровом глубокого неплотного снега. «А вершина казалась такой близкой! — вспоминал Дуг с горьким смехом. — Поверь, с тех пор не было дня, чтобы я о ней не думал». Холл уговорил его вернуться на Эверест в этом году: он сожалел, что Хансен не был допущен к вершине, и значительно снизил для него плату, чтобы соблазнить его сделать вторую попытку.
Среди моих товарищей по команде Дуг был единственным, кто многократно ходил в горы самостоятельно, не полагаясь на профессиональных проводников; хотя он и не принадлежал к альпинистской элите, пятнадцатилетний опыт сделал его вполне способным позаботиться о себе в горах. Я предполагал, что если кто-нибудь из нашей экспедиции и дойдет до вершины, то это будет Дуг: он был сильным, энергичным, и ему уже доводилось бывать на Эвересте.
Дугу было без двух месяцев сорок семь лет — семнадцать последних он состоял в разводе. Он признался, что у него было много романов, но все женщины в итоге уходили от него, устав соперничать с горами за его внимание. В 1996 году, за несколько недель до того, как отправиться на Эверест, Дуг заехал к своему другу в Тусон, там он познакомился еще с одной женщиной, и они полюбили друг друга. Во время нашего пребывания в базовом лагере они интенсивно обменивались факсами, потом вдруг она замолчала. «Похоже, она поумнела и дала мне отставку, — грустно вздыхал он. — Еще бы! С ее-то красотой. А я ведь и правда поверил, что смогу ее удержать».
В тот же день после обеда он влетел в мою палатку, размахивая только что полученным факсом. «Карен-Мария пишет, что она переезжает поближе к Сиэтлу! — сообщил он с восторгом. — Постой, ведь это может быть серьезно. Хорошо бы успеть покорить вершину и выкинуть Эверест из жизни до того, как она передумает».
Помимо переписки со своей пассией, Дуг в свободные часы надписывал немыслимое количество открыток для учащихся начальной школы «Восход» — государственного учебного заведения в Кенте, штат Вашингтон, которое продавало футболки, чтобы помочь финансировать восхождение Дуга. Он показывал мне много открыток: «У одних людей мечты большие, у других — маленькие, — писал он девочке по имени Ванесса. — Но какими бы ни были твои мечты, главное — никогда не переставай мечтать».
Еще больше времени у Дуга занимало написание факсов его взрослым детям — девятнадцатилетнему Энджи и двадцатисемилетнему Джейму, которых он воспитывал как отец-одиночка. Дуг спал в соседней палатке, и каждый раз, когда приходил факс от Энджи, он читал мне его, сияя. «Бог ты мой! — восклицал он. — Ты можешь представить, чтобы непоседа вроде меня вырастил таких прекрасных детей?»
Что до меня, то я почти никому не посылал ни факсов, ни почтовых открыток. А вместо этого предавался размышлениям о том, как у меня пройдет подъем дальше, особенно в так называемой Зоне смерти, которая начинается с высоты 7600 метров. Я уделял значительно больше времени технике восхождения на горы и ледники, чем большинство других клиентов и проводников. Но на Эвересте компетентность в вопросах техники почти ничего не значила, а на больших высотах я фактически провел меньше времени, чем любой другой участник нашей экспедиции. Да и здесь, в базовом лагере — можно сказать, на мизинчике Эвереста, — высота над уровнем моря была больше, чем те высоты, на которые мне приходилось когда-либо подниматься.
Холла, похоже, это совсем не беспокоило. После семи экспедиций на Эверест, пояснил он, у него был прекрасно отлаженный, необычайно эффективный план акклиматизации, который даст нам возможность адаптироваться к недостатку кислорода в атмосфере. (На высоте базового лагеря содержание кислорода в атмосфере было примерно вдвое меньше, чем на уровне моря, а на вершине — в три раза меньше.) Человеческий организм обладает множеством способов адаптации к условиям возрастающей высоты — от активизации дыхания и изменения уровня Рh в крови до радикального возрастания количества красных кровяных телец, переносящих кислород; на эти преобразования организму требуется несколько недель. Однако Холл уверял, что если мы проделаем всего три похода вверх от базового лагеря, каждый раз поднимаясь на 600 метров, то наши организмы смогут в достаточной степени адаптироваться для того, чтобы мы могли совершить безопасное восхождение к 8848-метровой вершине. «Этот метод, дружище, срабатывал уже тридцать девять раз, — заверил меня Холл криво усмехаясь, когда я признался ему в своих сомнениях. — И многие ребята из тех, что поднялись со мной на вершину, волновались не меньше, чем ты».




К началу страницы

Навигация по книге

Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Предисловие.
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть I (1-5).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть II (6-10).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть III (11-16).
Джон Кракауэр. В разреженном воздухе. Самая страшная трагедия в истории Эвереста. Часть IV (17-21).